Дождутся ли немцы нашей капитуляции

 Перед визитом в Россию канцлера Германии Ангелы Меркель пошли слухи о том, что «Бременская коллекция» будет возвращена немцам во время визита Путина в Германию. Их опровергает председатель Ассоциации реставраторов России Савва ЯМЩИКОВ.

 – САВВА Васильевич, откуда слух о возвращении «Бременской коллекции» Германии?

 – В одном из номеров журнала «Итоги», вышедшего во время майских переговоров российских и германских чиновников по культуре, решающих судьбу трофейных произведений искусства из бременского Кунстхалле, незадачливый корреспондент набросал сценарий осеннего дарения коллекции госпоже Меркель. Забыл «пророк» лишь о том, что подавляющее большинство россиян категорически против такого сценария.

 – Почему именно сегодня так резко ставится вопрос о щедром подарке? Ведь переговоры ведутся не один год. Вы были вроде бы не против возвращения коллекции в Бремен, а сейчас стали противником такой идеи.

 – На заре перестройки, когда рушились казавшиеся незыблемыми устои советской империи, многое стало возможным и даже вседозволенным. Среди невероятных событий особое место заняло рассекречивание спецхранов трофейных произведений искусства, законно вывезенных армией-победительницей из Германии и стран, воевавших на стороне нацистов. Мне довелось первому в СССР заявить о необходимости снятия печатей с запасников, где томились и, безусловно, подвергались разрушению подлинные шедевры.

 – Почему именно вам?

 – Работая многие годы во Всероссийском реставрационном центре, я знал о «Венгерской коллекции», приписанной к нашему учреждению. Знал, но никогда ее не видел. Гриф секретности соблюдался по всей строгости. Звонок моей коллеги Надежды Кошкиной, заведовавшей отделом, где хранились венгерские трофеи, прозвучавший в моей мастерской в 1985 г., оказался той закономерной неожиданностью, с которых начинаются обычно все самые интересные открытия в музейной и реставрационной практике. Просторный зал реставрационного отдела на ул. Кржижановского на несколько часов превратился для меня в своего рода музей, стены которого украшали работы Эль Греко, Гойи, Дега, Тинторетто, Коро и других прославленных мастеров. Многие из них нуждались в срочной реставрации.

 – Как же вы решили действовать?

 – На дворе стояло время болтливой перестройки. Но к счастью, еще не все опытные и ответственные люди в руководстве страны были смыты с палубы корабля тонущей державы. К одному из них – заведующему Международным отделом ЦК КПСС Валентину Фалину, с которым мы входили в президиум Советского фонда культуры, я и пошел за советом. Возглавляя Клуб коллекционеров фонда, я знал Валентина Михайловича как прекрасного ценителя и специалиста в области изобразительного искусства. Многочасовая беседа на Старой площади закончилась решением как можно быстрее освобождать из «плена» трофейные сокровища, реставрировать, показывать на выставках, публиковать в каталогах. Но ничего не возвращать странам, которые варварски разрушили нашу землю в годы Второй мировой.

 – Чем вы объяснили столь категорическую позицию?

 – Прежде всего, согласно Гаагской конвенции, Советский Союз, понесший чудовищные людские потери и уничтожение целых городов, ограбления музеев и библиотек, осуществлявшиеся специальными ведомствами гитлеровской машины, никому ничего не должен был возвращать. Германия же обещала помочь восстановить нашу экономику, компенсировать фантастические утраты, нанесенные нацистами. «Слова, слова»…

 – Куда же смотрели лидеры советской державы? Почему не предъявили строгие требования страны-победительницы к стране-агрессору?

 – Политика – штука тонкая, а для меня, занимающегося сохранением культурного наследия, вещь непонятная и грязноватая. Поражает разгильдяйство и глупость Хрущева, с бухты-барахты подарившего гэдээровским товарищам по партии Дрезденскую галерею, Пергамский алтарь, «Зеленый свод», миллионы редких образцов нумизматики и много еще чего. Дарить принадлежащее народу добро продолжали и при Брежневе. Горбачев пригрел на своей груди спекулянта Хаммера, с легкой руки Ленина и Троцкого награбившего пароходами наши художественные сокровища. Думаете, что немцы поблагодарили нас за такие «шубы с барского плеча»? Поищите в их музеях таблички, свидетельствующие о подвиге русских реставраторов, спасших Дрезденку и отреставрировавших сотни шедевров. Днем с огнем не найдете. Зато прочтете, что отбитая ножка у антикварного стола пострадала по нерадению советских музейщиков.

 – Как дальше развивались события вокруг рассекреченных с вашей помощью трофейных спецхранов?

 – Понимая, что ельцинское «тащите, сколько сможете» развяжет руки его янычарам, мы приняли меры по спасению сокровищ от мародеров, бросившихся грабить государственные запасники. Так, спецхран Министерства культуры СССР, помещавшийся в «Пивной башне» Троице-Сергиевой лавры, ловко начали «окучивать» руководители отдела ИЗО и пресловутого комбината им. Е. Вучетича. Тогда еще неплохо работала прокуратура, схватившая будущих сотрудников швыдковского культурного ведомства за руку. Но враг не дремал. И следователя по этому делу, знавшего слишком много, выбросили из электрички.

 – Комиссия по реституции перемещенных ценностей при Президенте России создавалась при вашем активном участии. Кто стоял у истоков ее строительства?

 – Мой старый товарищ Андреас Майер-Ландрут, много лет бывший послом ФРГ в СССР, занимал на тот момент должность Госсекретаря Германии. Он организовал нашу встречу с руководителями департамента культуры немецкого МИДа. И мы наметили пути по предотвращению воровства и нечестной игры со стороны российских и немецких чиновников. Основные палки в колеса вставляла бурбулисовская стая, почуявшая запах легкой наживы. Они даже попытались вывести из состава комиссии инициаторов ее создания. Из электрички меня, слава богу, не выбросили, но анонимный звонок в немецкое посольство организовали – хотели обвинить в сотрудничестве с КГБ и действиях против ФРГ в советские годы. Пытались закрыть мою визу в Германию. Но их вовремя схватили за руку наши немецкие коллеги.

 – Кто входил в состав Комиссии и что ей удалось сделать?

 – Комиссия состояла из ста представителей культурных ведомств, юристов, сотрудников МВД, МИДа, КГБ, архивов и библиотек. Мы приостановили попытку ельцинской команды «подарить» Будапешту «Венгерскую коллекцию». Во время наших переговоров в столице Венгрии ее руководителям нанес визит российский президент. Чтобы ему не ехать с пустыми руками, бурбулисовские «спецы» привезли на ул. Кржижановского Надежду Кошкину и директора реставрационного центра. Вскрыли спецхран, изъяв две картины венгерских художников. Большего мы им сделать не позволили. «Венгерская коллекция» отреставрирована, частично передана в Нижегородский музей. Остальные экспонаты переданы в Музей изобразительных искусств им. А. Пушкина. Не позволила комиссия Ельцину ублажить «друга Колля» редчайшим экземпляром – «Библией Гуттенберга» из библиотеки МГУ. Главной же составляющей работы Комиссии стало решение судьбы «Бременской коллекции».

 – Почему именно вы стали инициатором переговоров с немецкой стороной о компенсаторном возвращении в Бремен той части произведений, которую вывез в СССР капитан Виктор Балдин?

 – Я давно знал о том, как искусствовед и реставратор Балдин, нарушив строжайшие законы военного времени, «спас» 365 экспонатов бременского Кунстхалле. По приказу Сталина было создано специальное подразделение из 70 самых известных искусствоведов, музейных работников, реставраторов и художников, осуществлявших вывоз художественных трофеев в СССР. И ни один из победителей – от маршала до простого солдата – не посмел позариться на музейные ценности. Бывая в домах крупных военачальников после войны, я видел самые заурядные образчики мебели, гобеленов, картин и скульптур из немецких усадеб. Рассказы Балдина о том, что листы «Бременской коллекции» валялись по полу старинного замка, – для простаков. Хозяин имения – друг Геринга, которому бременские шедевры тогда принадлежали, – был человеком сведущим. Просто Балдин с двумя другими капитанами – Баландиным и Балакиным – обнаружили тайник, отоварились чужим добром и вывезли его на родину. Балдин, зная о существовании государственного органа, который следил за вывозом трофеев, не передал находку в Пушкинский музей, а положил чемоданчик под кровать в своем загородном доме, ожидая конца сталинского режима. Но, как говорится, «жадность фраера сгубила». Он попытался реализовать прихваченный вместе с художественными ценностями кортик Геринга с алмазами и бриллиантами. Был схвачен за руку, и лишь благодаря заступничеству известного архитектора Щусева избежал «вышки». Учитель приказал ему передать бременскую находку в Архитектурный музей. Но Балдин и тут надул государство, оформив передачу в качестве дара. Дарить ворованное – дело наказуемое.

 – Как же вы, являясь противником возвращения трофеев, согласились на компенсаторную акцию с Германией?

 – Среди балдинских трофеев было много листов, которые никогда бы не попали в экспозиции наших музеев. Я подумал, что нам важнее получить средства на восстановление разрушенных церквей, монастырей, фресок. Наша рабочая группа подписала с немецкой стороной «Договор о намерениях», дававший возможность реставраторам напрямую, минуя вороватых чиновников, получить деньги на возрождение древних святынь.

 – Почему же он по сей день не исполняется?

 – С подачи министра культуры г-на Швыдкого разогнали Комиссию по реституции. Швыдкой забыл, что именно от меня узнал о «Бременской коллекции». Он даже снял фильм, призывающий ничего не возвращать Германии. Чиновники его ведомства, с трудом отличающие картину от иконы, сделали все, чтобы передать немцам «Бременскую коллекцию» безвозмездно для государства, но не для себя, любимых.

 – Как вы отнеслись к сообщению о безвозмездной передаче «Бременской коллекции» Германии ведомством Швыдкого в марте 2003 года?

 – Я узнал об этом из газет, на все лады воспевающих «подвиг» Швыдкого. Низкий поклон тогдашнему председателю Комитета по культуре и туризму Госдумы Николаю Губенко за то, что он схватил «культработничков» за руку и передал дело в Генпрокуратуру. Губенко во всеуслышание обозначил сумму отката за «безвозмездный дар», исчисляющуюся цифрой со многими нулями. По телевидению я показал Швыдкому второй экземпляр хранившегося у меня «Договора о намерениях». Я сказал, что чиновник, заявивший на весь мир о «русском фашизме, который страшнее немецкого», может отстаивать интересы Геринга, а не армии-победительницы. После такого телемоста Николаю Губенко позвонил президент Путин и сказал, что нужно учитывать наши наработки 1993 г. при решении этого вопроса.

 – И что же дальше?

 – По моему настойчивому требованию при Министерстве культуры и массовых коммуникаций РФ была восстановлена Комиссия по реституции, названная «Межведомственным советом». Было принято решение продолжать переговоры с немецкой стороной, приняв за основу наш «Договор о намерениях». Мы передали немцам сметы расходов на восстановление новгородского и псковского памятников, составленные реставраторами на местах. Сумма в 30 млн. евро на порядок ниже пресловутых цифр отката.

 А на майской встрече немецкие чиновники предложили нам продать за 2 млн. евро пару бременских листов и выпить шампанского за решение вопроса в пользу Германии. Я отказался от каких-либо дальнейших общений с господами, которые спутали 2007 г. с октябрем 1941-го.

 – Каков ваш прогноз о встрече нашего президента с немецким канцлером? Подарит ли он ей «Бременскую коллекцию» за те «чаевые», о которых торгуются чиновники?

 – Надеюсь, что В. Путин помнит, чего нам стоили последствия Второй мировой. Он ведь офицер, гарант Конституции и, смею думать, патриот государства, которым ему народ доверил руководить.

Кстати