Продолжение, начало здесь
Компиляция как метод научной работы сегодня узаконен. Речь о том, чтобы собрать материал из разных источников (статьи, монографии, диссертации), систематизировать его и выстроить в логичную структуру самой «научной» работы. Например, вы пишете теоретическую главу: находите работы по вашей теме, выделяете ключевые идеи разных авторов, сопоставляете их, выявляете противоречия или, наоборот, находите точки пересечения, а затем объединяете всё в цельный, логически выстроенный текст. Считается, что в таком подходе нет ничего плохого, если вы действительно анализируете источники, а не просто механически копируете куски текста. И вот тут-то возникает довольно любопытный вопрос: действительно ли вы анализируете источники или с умным видом только делаете вид? Продолжение диалога с профессором Александром Власовым.
— Компиляция на сегодняшний день действительно узаконена, профессор. Надо же так называемый обзор существующей литературы сделать и на основании этого вполне очевидные выводы получить.
— Чтобы документ соответствовал формальным требованиям ваковским (смеется). Чтобы все палочки были перпендикулярны, и этого вполне достаточно. Ну что делать…
— Мы сейчас про прогресс давайте поговорим. Вы утверждаете, что наука — это основной фактор прогресса, а приходим к тому, что с достаточно сомнительной наукой и прогресс будет соответствующий. Тут я смеюсь нервным смехом…
— Просто этот процесс принял уродливые формы, я вполне допускаю, что так он…
Мы сложные создания, порой наши поступки не поддаются объяснениям разума или морали
— Так он и раньше уродливые формы принимал. Про ту же генетику мы с вами уже говорили, про Ивана Мичурина, доктора биологических наук, заслуженного деятеля науки и техники РСФСР, почетного члена Академии наук СССР и академика ВАСХНИЛ. Еще и основоположника научной селекции плодовых культур в России…
— Нет, тогда это были отдельные эпизоды все-таки. Потом это приняло тотальный характер.
— Ну вот политэкономия социализма, политэкономия капитализма еще один глобальный пример. Я про то, что политэкономия социализма — это хорошо, а политэкономия капитализма — это просто скверно. Марксизм-ленинизм — это очень хорошо, а политическое устройство, допустим, скандинавских стран — это плохо, или взять еще еврокоммунизм, допустим, — и это просто ужасно.
— На самом деле, вы тут упоминаете, по-моему, устаревшие категории.
Концы лестницы, ведущей в будущее, упираются в прошлое
— Вы, Александр Юрьевич, начали рассказывать, что сейчас наука какие-то уродливые формы принимает, а я вам отвечаю, что и раньше это все тотально достаточно уродливо было. Даже жаркие споры о возможности построения светлого будущего в одной отдельно взятой стране. И вот эти жаркие конфликты между различными фракциями социал-демократов: левые, правые, центристы… Идеологические разногласия, электоральные дилеммы, коалиционная политика, конкретные политические решения…
— Да эти все конфликты — это борьба нанайских мальчиков...
— За место у бюджетной кормушки.
— …так что их нельзя всерьез воспринимать.
— И все-таки вот эта идея моя, что человечество настолько несовершенно, что ожидать от него какой-то, как вы сказали, совершенной науки, на мой взгляд, наивно. То есть люди просто не способны объективно, разумно как-то оценивать существующий мир во всем его многообразии. Мы же недалеко ушли от первобытных костров и вот этих каких-то милых нашему сердцу потусторонних сил…
— Так вообще все эти варварские обычаи и традиции, они на самом деле обладают большой привлекательностью для недалеких людей. Поэтому их так выгодно использовать.
— А старая традиция очкариков бить? Особенно тех, кто в шляпах ходит по улицам и букву «р» не выговаривает. Вашего Перельмана любимого, который даже нормы ГТО в школе не смог сдать...
— Ну, значит, насчет любимого — это преувеличение.
— Так вы за последние два дня его раза четыре называли...
— Ну я лично, во-первых, с ним не знаком. А во-вторых, я поминал Григория Перельмана, который тоже оставил свой след в истории…
— И не надо быть лично знакомым с Григорием. Достаточно почитать про Якова и его немножко (смеюсь). Книжки раньше любопытные выпускали — «Занимательная математика», «Занимательная физика»… А теорема Пуанкаре — это все-таки не для средних умов…
— Да. К сожалению, то, что он придумал, для меня недоступно (улыбается). Я не могу понять, в чем состоит величие этого его решения известной теоремы.
— Один умный человек как-то сказал, что всякая полнота такого умного человека, как вы, профессор, одностороння, она подобна флюсу. То есть вам, наверное, и не требуется обладать серьезными познаниями в высшей математике? Для чего она вам?
— Ну если применительно ко мне, то как раз такая потребность есть.
— Мне тоже периодически хочется овладеть основами топологии, но как-то руки не доходят всё отбросить и заняться только ею.
— Вот смеяться будете, Владимир Васильевич, но я в 75 лет окончил в Москве институт один и получил диплом…
— На тему?
— Получение очередного высшего образования.
— И все-таки на какую тему диплом?
— Военного психолога.
Приказ всей ротой идти в театр.
И нам это нравилось, потому что без вещмешков и противогазов…
— А военные психологи от гражданских психологов что, сильно отличаются? Ведь и те и другие одних и тех же сапиенсов исследуют…
— О да! Военная психология — это совсем другая сфера по сравнению с гражданской. Хоть люди-то одни и те же, но здесь очень серьезный фактор трансформации личности под влиянием экстремальных стрессовых ситуаций.
— Но они что, действительно лучше становятся? Лучше голова у них начинает работать?
— Нет, лучше они не становятся, у них сплошь и рядом развивается так называемый посттравматический реактивный психоз, который на самом деле крайне неблагоприятно влияет на полноценную социализацию этого человека. Ну и вообще в военной психологии очень много нюансов, которые в обычной гражданской жизни не имеют места…
— И зачем же вы, профессор, потратили свое драгоценное время, силы на изучение этих всех, скажем так, наук? (О том, является ли психология наукой, спорят до сих пор. — Прим. авт.) Вы видите за этим будущее, за военной психологией?
— Нет, ну мне-то это нужно с чисто практической точки зрения.
— Сегодня?
— Сегодня. Именно потому, что у меня вопросы возникают, связанные вот именно с такого рода проблемой…
— Кстати, я недавно в течение двух недель находился в госпитале ветеранов войн, и первое, что сделала моя любимая докторша, это отправила меня на консультацию не к кардиологу или неврологу, а к психологу, к психиатру и к психотерапевту. А когда я спросил: «А зачем мне это?» — она говорит: «А у нас всех направляют…» Всех ветеранов войн направляют на обследование к этим специалистам в обязательном порядке.
— Это очень разумно, на самом деле.
— Но дипломированных военных психологов, вот таких, как вы, их же не много на горизонте? Это обычные барышни, которые даже фильмов про войну не смотрели, все больше про любовь…
— По крайней мере, я не знаю ни одного дипломированного. Смеяться будете, но я в этом году, в конце года, оканчиваю еще и МГУ. Факультет искусствоведения.
— А конкретнее?
— А конкретнее тема называется «Экспертиза произведений искусства и антиквариата». Это тоже применительно именно к нашей деятельности.
— Одно время в городском уголовном розыске у меня побочная линия была — антиквариат.
— Она никуда и не делась, эта линия.
— Смеяться будете, профессор, но у нас же в Челябинской области антиквариата не осталось, он весь украден давно. У меня есть копия акта ревизии финансово-хозяйственной деятельности Челябинского краеведческого музея с 1959 по 1981 год. Вернее, старательного оформления многочисленных фактов списания, утраты, похищения, не обнаруженных при сверке экспонатов из выставочного фонда… Что наиболее интересное, взяли и просто всё списали…
— Так вот это и предмет экспертизы…
— Ну-ну, уже смешно…
— Я не знаю, вы знакомы или нет с забавным случаем, когда один наш олигарх — не челябинский, не буду называть фамилию (ну кто немножко понимает, и так догадается) — скупил подлинники произведений искусства, в том числе на аукционах «Сотбис» с соответствующими сертификатами, экспертизами, подтверждающими подлинность. По-моему, порядка 27 миллиардов долларов он на это потратил.
Всё можно подделать.
Кроме умных глаз, которые даются жизнью тем, кто прочел много книг и понял прочитанное
— За такие деньги можно и любые сертификаты подделать. Экспертам же тоже надо жить…
— Вот в том-то и дело, что за гораздо меньшие деньги. Можно подумать, что в Англии нет мошенников? Да сколько угодно! Вот и снабдили его этими сертификатами. Потом начали всплывать эпизоды, что таки этот Рубенс вовсе и не Рубенс, а нарисован кем-то на коленке.
— А что, у нас есть эксперты лучше, чем лондонские?
— Вопрос о профессиональной квалификации экспертов очень сложен. И как отличить человека, который обладает действительно глубокими познаниями и плюс к тому еще и безупречной порядочностью и честностью, от того, кто озабочен только меркантильными интересами? Это не так просто. Второй пример: вот известный наш этот саудовский руководитель, принц, он тоже приобрел подлинник Леонардо да Винчи «Спаситель мира». У Леонардо да Винчи всего 12 известных картин, включая вот этого «Спасителя мира». Точно неизвестна цена этой покупки, но, судя по некоторым сведениям, она обошлась ему больше миллиарда долларов. А сейчас возникли сомнения, что этот «Спаситель мира» тоже вовсе не подлинник.
— Александр Юрьевич, у меня есть много книжек, посвященных технике работы великих живописцев. Но все это глубоко постигнуть, не имея возможности изучать, исследовать все эти картины в подлинниках, просто невозможно. То есть я читаю эту литературу, у кого какой мазок, у кого какие-то линии по диагонали, по вертикали, а картин передо мной нет. Я к тому, что как могут российские эксперты обладать глубокими познаниями, если у них нет доступа к мировым сокровищницам? Наш российский эксперт должен большую часть жизни проводить в лучших музеях мира, чтобы начать разбираться в технике этих великих мастеров. А вы взялись заочно как-то — раз, получилось.
Продолжение следует.