В последнее время дискуссии о национальной идее вновь заняли центральное место в общественном дискурсе. Мы привыкли искать её в высоких материях или заимствовать чужие рецепты, забывая спросить у самой истории.
Сегодня мы публикуем статью публициста и исследователя Ильи Александровича Игина, который предлагает взглянуть на этот вопрос без привычных сантиментов. Проводя смелые исторические параллели — от ордынского ига до наших дней, — автор последовательно доказывает: национальная идея России лежит не в области абстрактной духовности, а в плоскости физического выживания и суверенитета.
«Национальная идея России заключается в патриотизме, но он должен быть не квасным, а направленным на развитие страны».
Мы привыкли воспринимать национальную идею как некий сакральный грааль, который предстоит выстрадать, выдумать либо позаимствовать у более успешных соседей под проценты. Философы ломают копья в схоластических спорах, политтехнологи штампуют стратегии под копирку, а народ в это время просто существует, подсознательно фиксируя, что его снова пытаются упаковать в очередную доктрину, удобную для отчётности. Но если отбросить интеллигентские сантименты и взглянуть на историю этого географического пространства, именуемого Россией, как на историю болезни — или, если угодно, как на историю выживания сложного биологического вида, — картина проявится с пугающей отчётливостью.
Национальная идея России — категория принципиально иной природы, нежели пункт назначения на карте светлого будущего. Она существует вне зависимости от того, построим ли мы коммунизм, суверенную демократию либо общество всеобщего благоденствия. Это центробежная сила, существовавшая всегда, подобно гравитации или электромагнитному полю. И главное таинство здесь в том, что её происхождение лежит за пределами кремлёвских кабинетов и монашеских келий. Она проявилась стихийно, как рефлекторная реакция организма на угрозу внешней среды.
***
Когда мы произносим слово «соборность», воображение современного обывателя услужливо рисует идиллические картинки: лампады, мерцающие в полумраке, умиротворяющие лики святых и братское единение вокруг церковной утвари. Подобная эстетизация опасна. Соборность — категория сугубо прагматичная, лишённая всякой мистики. Представьте себе конгломерат разрозненных княжеств, которые смотрят друг на друга с подозрением, но отчётливо осознают элементарную вещь: поодиночке нас «съедят». Кандидатов предостаточно — степные кочевники, варяги, амбициозный сосед.
Идея сильного, централизованного государства родилась из животного, базового страха: страха быть убитым, ограбленным, угнанным в рабство, лишённым потомства. Это был первый договор о коллективной безопасности, заключённый на клеточном уровне. Мы сплотились, поскольку такой способ защиты собственной жизни и скудного скарба оказался дешевле, эффективнее и надёжнее любых альтернатив. И этот договор, эта инстинктивная спайка оказалась прочнее любых идеологических конструкций, придуманных впоследствии.
Исторический нарратив обычно впадает в истерику, когда происходит повествование о страданиях и «иге». Оставим сентиментальность за скобками. Татаро-монгольская орда — это был высокоэффективный военный механизм, идеально отлаженный для тотального уничтожения. Они перепахали Европу, смели цвет рыцарства, дошли до Вены и Адриатики. Европу била дрожь, она откупалась золотом и покорностью. Почему же Русь, принявшая на себя главный удар этой военной машины, удержалась в истории, тогда как десятки других народов и племён канули в небытие?
Ответ прост: сработала та самая центробежная сила. Да, на первом этапе князья, подобно раковым клеткам, пожирали друг друга в борьбе за уделы, за что и получили летальный диагноз. Но как только в массовом сознании включился механизм идентификации «мы — русские», Орда утратила своё могущество:
- мы победили их качеством, а не количеством;
- мы оказались биологическим видом, который в условиях сурового климата и перманентной военной угрозы выработал уникальный иммунитет к смерти;
- мы приняли условия данничества, но сохранили генетический код. Европа же, изнеженная и разучившаяся воевать по-настоящему, предпочла откупиться, утратив субъектность перед лицом Востока;
- мы же приняли удар на себя, став живым щитом.
Иван Грозный расширил границы до состояния империи, но внутреннюю ткань общества загнал в крепостное ярмо. Организм рос, костная ткань государства гипертрофировалась, однако кровоснабжение нижних этажей дало критический сбой. И когда династия прервалась, государство рухнуло в кому. Наступило Смутное время.
Семибоярщина — это клиническая смерть элит. Бояре, ослеплённые жаждой власти и богатства, возомнили себя умнее системного кода. Они инициировали распродажу страны по частям, допустили польских интервентов в Кремль, утратив всякое чувство реальности.
Это был момент истины:
- элиты сгнили;
- церковь колебалась;
- законная власть отсутствовала как институт.
И тут организм, предоставленный сам себе, включил режим самоспасения снизу.
Минин и Пожарский — фигуры более масштабные, нежели просто герои пантеона. Это реализация инстинкта самосохранения нации. Народное ополчение — феномен иной природы, чем просто любовь к царю (царя-то и не было). Это отвращение к жизни по польским законам, отказ молиться в костёлах и пребывать быдлом в чужом, навязанном проекте. Национальная идея проснулась в нижегородском народе — в купцах, мужиках и ремесленниках, которые поднялись и сплотились для защиты собственного народа. Это был чистый, не замутнённый идеологией рефлекс самосохранения.
При Романовых народ оставался тёмным. Да, формальное единство сохранялось — царь-батюшка как символ, община как инструмент выживания. Европейская чернь жила разобщённо, в атмосфере раннего индивидуализма. У нас же — мирская сходка, взаимовыручка и поддержка. Чем объясняется такая разница?
Выживание в одиночку на этом морозе, при этом скудном подзоле и перманентной угрозе неурожая — задача, лежащая за гранью физических возможностей человека. Община — конструкт иного порядка, чем искусственные философские доктрины. Это механизм коллективной пахоты и коллективной ответственности за налоговые недоимки. Это суровая производственная необходимость, заточенная под выживание вида. Европа грелась у камина и изобретала парламенты. Мы грелись друг о друга и выживали вопреки обстоятельствам. Это факт, лишённый оценочных суждений: хорошо или плохо. Это просто иная физиология социума.
1917 год. Монархия, расшатанная очарованной социалистическими идеями интеллигенцией, летит в тартарары. Казалось бы, тотальный крах. Но приходят большевики и с хирургической точностью вскрывают старый механизм. Они выбрасывают идею Бога за борт, но демонстрируют гениальную способность сохранить соборность. Они запрещают церковь, однако создают идеальный эрзац-религии — коллективизм.
Колхозы, комсомол, великие стройки — это та же община, только оснащённая трактором и вооружённая партбилетом. Взаимовыручка, народное добро, строительство для народа. Но здесь же — опасность, заложенная в коде. Идея мирового пожара, мирового социализма — авантюра чистой воды. Мы едва не сгорели в этой авантюре в 20-е и 30-е, получив интервенцию и гражданскую войну на истощение. Но как только запахло большой бедой в 41-м, вся идеологическая шелуха, вся риторика о мировой революции отлетели мгновенно.
Осталось главное: сильное государство как единственный гарантийный механизм: твоих детей убьют только в случае тотального поражения, а в рабство уводят лишь побеждённых. И этот механизм сработал. СССР выстоял, потому что инстинкт самосохранения нации, помноженный на индустриальную мощь, оказался сильнее «тысячелетнего рейха». Потому что мы снова включили архаичный, но безотказный режим: «свои против чужих».
Застой. Относительная сытость. Эйфория от чувства неуязвимости. Расслабление настигло нас. Организм, накачавший гипертрофированные мышцы ВПК, уверился в собственной вечности. И тут — радиоголоса, джинсы, манящая картинка красивой жизни по ту сторону железного занавеса. Западная пропаганда действовала тоньше лобовых ударов: как наркоз, как тонкий вирус, усыпляющий бдительность. Она внушила интеллигенции, а затем и массам, что государство — образование архаичное и вредное, что коллективизм — пережиток «совка», а подлинная ценность — личный успех и гедонизм потребления.
Хаос в головах спровоцировал хаос в государстве. 1991 год. Империя лопнула, как перегретый котёл, потому что внутри истончился стержень — осталась пустота. Мы вдруг остались без идеи, как без воздуха, в разреженном пространстве. И начались судороги поисков: либералы тащили одно, почвенники — другое, учёные мужи искали «русскую идею» в фолиантах, пока по телевизору крутили «Санта-Барбару».
Но идея, как призрак утраченной целостности, бродила рядом, оставаясь невидимой для ищущих. Её искали там, где она отсутствует по определению — в абстрактных категориях морали, в этике, в эстетике. А она всё это время лежала на поверхности, в области чистой физиологии власти и выживания.
Итак, каков же сухой остаток нашего анатомического вскрытия?
Национальная идея России лежит в иной плоскости, нежели «духовность», пресловутый «особый путь» либо абстрактное «милосердие». Это идея сильного, суверенного и — сделаем важную ремарку — справедливого государства. Справедливого в предельно прагматичном смысле, а не в высоком философском значении платоновских идей: законы работают единообразно, колоссальные ресурсы сохраняются от разворовывания, границы остаются непроницаемыми для чужих армий и открытыми для своих.
Россия — страна-крепость, страна-казарма, если угодно. Географический детерминизм действует с неумолимостью: природа, климат и география испокон веку требовали здесь жёсткой централизации. Забвение этого императива, наивная вера в то, что «нас защитят» либо что «возможен договор с теми, кто генетически настроен на наше уничтожение», — всякий раз оборачивались Смутой, интервенцией, территориальным распадом.
N.B. Сильное государство и легитимный правитель — явления иной природы, нежели прихоть авторитарного сознания или тоталитарная блажь. Это естественная, исторически обусловленная форма существования этого сложного организма, растянувшегося на одиннадцать часовых поясов. История — учительница жестокая, но объективная, и она неумолимо ставит двойки тем, кто игнорирует уроки физики выживания. Нам требуется осознать механизм собственного существования и прекратить его целенаправленную поломку. Потому что альтернатива известна и многократно обкатана историей: это тьма, разграбленные города и полон, из которого мы уже однажды с таким колоссальным напряжением сил выкарабкивались.
При этом важно понимать: опасность вовне — не случайность и не стечение обстоятельств, а перманентное условие нашего бытия. Против России всегда плетут заговоры и собирают коалиции — так было при Полтаве, так было в 1812-м, так было в Крымскую войну, когда против нас воевала вся Европа, включая тех, кому мы спасали государственность. Сегодня через Украину с нами воюет объединённый Запад, используя чужие руки и чужую кровь как расходный материал. Но завтрашний день может вытащить из вражеского рукава иные карты: прямое столкновение с новыми силами, всплески международного терроризма, волны радикализма, которые уже сейчас лижут фундамент старого мира. Геополитическая партия не заканчивается никогда — меняются лишь игроки и фигуры на доске. И если мы забудем, что существуем в режиме вечной осады, следующие карты могут оказаться для нас фатальными.
P.S. История ставит двойки не за жёсткость, а за неэффективность. Ошибка правителя на одиннадцати часовых поясах множится на одиннадцать, превращаясь в катастрофу. Поэтому инстинкт самосохранения государства всегда сильнее амбиций отдельного человека — если только этот человек не стал биологическим воплощением самого государства.
Илья Александрович Игин — член Российского союза писателей.