Когда даются оценки советскому руководству и лично Сталину применительно к Великой Отечественной войне, нередки две крайности. Одна из них называется «войну выиграли благодаря Сталину», другая – «войну выиграли вопреки Сталину». Гость «АН» – историк Александр МУЗАФАРОВ, старший преподаватель Московского государственного университета технологий и управления, автор и соавтор книг «Великая Отечественная война. Победа духа и традиции», «Мир между войнами», «Забытые битвы империи» и других.
– Александр, первым делом хотелось бы отметить идеологическую политику тогдашнего СССР, а именно – тот разворот, который страна совершила в предвоенное десятилетие. На смену марксистско-ленинскому космополитическому лозунгу «У пролетариата нет Отечества!» пришло заявление Сталина о том, что «теперь у нас есть Отечество», а на смену «борьбе с великорусским шовинизмом» – позиционирование русского народа в качестве «первого среди равных».
– При всех реверансах в сторону русского народа и русской идеи принципиально политика Советского государства по отношению к русским, по отношению к РСФСР не изменилась. Россия оставалась институционально дискриминируемой республикой в СССР, не имея собственной компартии (а также собственного комсомола, собственной Академии наук, собственного радиокомитета. – Прим. «АН»).
Какое принципиальное изменение действительно стоит отметить, так это возобновление преподавания отечественной истории в школах и вузах, которое произошло в 1934 году. Вызвано оно было двумя соображениями. Во-первых, к тому моменту стало ясно: ситуация в Европе идёт к следующей большой войне – и СССР придётся в ней участвовать. Власть хорошо понимала: идея мировой революции разделяется далеко не всеми советскими гражданами, они не станут в массе своей сражаться за неё, а защищать Отечество – станут. Значит, нужно укреплять не интернационализм (хотя отказа от него так и не произошло), а национальный патриотизм. Сталин, в частности, подчеркнул (в письме Демьяну Бедному), что русские рабочие, «проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими».
А во-вторых, ослабить интернационалистские идеологические гайки позволяла внутренняя ситуация. Как раз к 1934 году властям удалось завершить с множеством жертв коллективизацию – превратить обычного крестьянина, то есть крестьянина-середняка, крестьянина-собственника (в лице которого социалистический строй резонно видел нелояльный элемент) в колхозного крестьянина, социалистического крестьянина. Кроме того, удалось значительно увеличить численность пролетариата, служившего социальной базой для советской власти. Поэтому гайки в идеологии, повторюсь, считалось возможным ослабить.
– Излюбленная тема историков и публицистов – сталинские чистки командного состава Красной армии незадолго до войны. Кто-то утверждает, что это ослабило армию, а кто-то – что репрессии избавили её от ненадёжных элементов. Почему вообще Сталин устроил чистки в армии? Действительно «чуял измену»?
– Он опасался армии, её веса в обществе. В дореволюционной России армия была государствообразующей структурой, в учебниках тогда писалось, что, подобно тому как у других государств предназначение торговое или земледельческое, у Российского государства оно военное. В СССР 1920–1930-х годов отношение политического руководства к армии было иным: она рассматривалась как нечто временное, нечто такое, что должно отмереть как ненужный атавизм в результате мировой революции, создания Земшарной Советской Республики. Но, поскольку общество небыстро принимало коммунистический нарратив, оно продолжало смотреть на армию как на носителя государственнической традиции. Так смотрели на себя и сами военные: мы видим, как тогдашнее военное руководство ставит целый ряд вопросов перед политическим.
Это, конечно, вызывало опасения у Сталина. Он знал: основная часть населения скорее терпит советскую власть, чем лояльна ей, а вот армии народ лоялен и будет лоялен впредь, причём независимо от господствующей в армии идеологии. Поэтому Сталин и нанёс ей мощный удар, чтобы политически дезорганизовать её, указать ей на её место в обществе.
Касаемо вопроса о том, стала ли армия в результате предвоенных репрессий слабее. Она, безусловно, была морально дезориентирована и испытала недоверие к политическому руководству, а многие командиры стали неспособны принимать ответственные решения из-за страха перед репрессиями. Но профессионального ослабления Красной армии тогда не случилось – оно случилось раньше.
– Когда же?
– В середине 1920-х годов, после окончания Гражданской войны, начали целенаправленно увольнять царских офицеров. В ходе Гражданской их массово призывали в Красную армию: в результате от 20 до 40 тысяч царских офицеров служили в ней. Специалисты с профессиональным военным образованием и опытом Первой мировой. И к началу 1930‑х почти все они были уволены – их осталось в армии лишь несколько сотен.
– Так, ну здесь-то точно замешано классово-идеологическое недоверие со стороны партии. Хотя логика всё равно не ясна: если в Гражданскую эти офицеры стали для красных кадровой опорой, то почему должны оказаться в будущем предателями?
– Обратим внимание: крупнейший предатель в годы Великой Отечественной войны, то есть генерал Власов, в царской армии не служил ни дня. Это, что называется, «коренной» красный командир, который бил Врангеля в Крыму. Кто-нибудь укажет на белоэмигранта генерала Краснова, который надел немецкий мундир и воевал за Гитлера против СССР, но тогда необходимо вспомнить и другого белоэмигранта – генерала Деникина, который отказался вступать в какие-либо отношения с нацистами: заявил, что в Гражданскую воевал против большевиков, но никогда – против России. И вообще странно предполагать такие же, как у Краснова, мотивы у тех офицеров, кто в отличие от него не подался в эмиграцию и остался в 1920-х на родине.
А главное, давайте задумаемся о том, какую высокопрофессиональную роль могли бы сыграть уволенные из Красной армии царские офицеры. Можно судить об этом по заметной роли тех немногих, кого не уволили. Есть известный фотоснимок под названием «Маршалы Победы»: на нём запечатлены десять командующих фронтами на заключительном этапе ВОВ, которые привели армию в Берлин. Четверо из них – царские офицеры (А. Василевский, Ф. Толбухин, Л. Говоров, И. Баграмян. – Прим. «АН»). К ним можно добавить начальников Генерального штаба Красной армии – Б. Шапошникова и А. Антонова.
Обратим внимание на маршала Победы Г. Жукова, который царским офицером не был. В своих мемуарах Георгий Константинович подчёркивает следующее. В царской армии он окончил учебную команду унтер-офицеров, потом окончил курс повышения командного состава в Ленинграде в 1926 году. А впоследствии, отмечает Жуков, учиться ему не довелось, но он компенсировал это самообразованием – читал всю литературу, которую находил, по вопросам тактики. Георгий Константинович был человек талантливый и волевой – он заставлял себя учиться. Но далеко не все красные командиры могли заниматься самообразованием. А ведь накануне войны 25% командиров не имели образования вообще, и это не их вина, это их беда. Они были храбрыми, мужественными и небесталанными людьми.
– Другой сюжет, тоже популярный в исторической публицистике, связан с тем, что Сталин не поверил донесению разведчика о сроках нападения Гитлера на СССР.
– Да, любят показывать резолюцию Сталина красным карандашом на донесении разведчика из Берлина: «Можете послать ваш «источник» из штаба герм[анской] авиации к … матери. Это не «источник», а дезинформатор». Тут возникает вопрос не к тому факту, что Сталин не поверил источнику, а к организации работы разведки. Нельзя сказать, что она работала плохо, но именно к организации процесса возникают вопросы.
Вообще-то первичный документ, донесение разведчика, не должен ложиться на стол руководителю государства, и руководитель государства не обязан самостоятельно его анализировать. Сила разведки – не только или даже не столько в разведчиках, сколько в аналитических службах. Руководителю государства должны предоставить аналитический доклад на основе всех источников (и сообщений агентов, и радиоперехватов, и открытой информации из немецкой прессы, и сообщений из третьих стран) – и уже на основе этого доклада руководитель государства должен принять решение.
А то, что «Сталин не верил разведке», – это, скорее всего, миф. Мы видим, что советские генералы знали: война начнётся в июне. Они к этому готовились, выдвигались на командные пункты, разворачивали системы ПВО, вводили затемнение… На будущих северо-западном, южном и юго-западном фронтах (это Прибалтийский, Киевский и Одесский военные округа) ожидали нападения и были в общем готовы к нему. Несколько сложнее ситуация с Западным особым военным округом, где такие действия предприняты не были, но и там мы видим документы, которые показывают: нападение ожидалось в конце июня.
– Возможно ли дать общую оценку Сталину как Верховному главнокомандующему?
– Крайне сложно, особенно если учесть, что мы судим задним числом. Но давайте попробуем.
В первые годы войны это был человек некомпетентный и не осознававший границ своей некомпетентности. Мы видим ситуации, когда Сталин напрямую вмешивался в руководство войсками и это приводило к проблемам. А затем… Не то чтобы Сталин набрался опыта, но к 1943 году он научился слушать генералов, которые к тому времени научились неплохо воевать.
Что важно подчеркнуть: Сталин являлся фигурой, на которую была завязана вся советская государственность и которая обеспечила взаимодействие между весьма сложными группами – генералитетом, военной промышленностью, хозяйством, населением. В то же время трудно восхищаться тем, сколько вопросов Сталин решал лично, ведь это показатель организации системы. Если такое количество проблем главкому приходится решать «вручную» – значит, нормальные механизмы взаимодействия не выстроены. А может, Сталин и не считал нужным их выстраивать.
Я противник обоих крайних подходов. Нельзя сказать, что войну выиграли «благодаря Сталину»: он не был гением. И точно так же нельзя сказать, что войну выиграли «вопреки Сталину»: он не наносил стране в ходе войны такого вреда, который страна должна была бы преодолевать. Нет, войну выиграли со Сталиным, просто потому что он стоял во главе государства.
Можно упирать на то, что в 1941 году он не покинул Москву, а можно – на то, что он ни разу за всю войну не выезжал на фронт (Сталин ездил подо Ржев, но уже тогда, когда Ржевская битва закончилась). Можно подчёркивать то, что Сталин несёт ответственность за многие проблемы Красной армии 1941–1942 годов, а можно – то, что он весьма умело, как способный кризис-менеджер, «разруливал» конфликты между военной и промышленной элитами, обеспечивая их взаимодействие.
Выиграли бы мы войну без Сталина? Ну, смотря с кем. Выиграли бы мы её с меньшими потерями без Сталина? Ну, может быть. Проиграли бы мы её, если бы вместо Сталина была фигура менее решительная и менее волевая? Ну, тоже может быть.
– Закончить хочется на той же теме, с которой мы начали, – теме сталинского «русского ренессанса». К концу войны он был в значительной мере свёрнут. Понятие «русского патриотизма» в пропаганде всё больше вытеснялось понятием «советского патриотизма», и всё больше подчёркивалась роль партии в успехах Красной армии, а роль русского народа – всё меньше (хоть мы и наслышаны сегодня про тост Сталина «За русский народ!»).
– В этой связи я бы отдельно отметил положение Русской православной церкви, предстоятель которой – на тот момент местоблюститель патриаршего престола митрополит Сергий – обратился к народу раньше, чем Сталин, сделавший это на 12-й день войны. В 1942-м гонения на церковь прекратились, ей наконец позволили избрать патриарха, чего не происходило с 1925 года. А в 1946-м гонения возобновились. Но, конечно, не стоит думать, что священноначалие сожалело о той поддержке, которую оказала церковь Советскому государству в годы войны, – по крайней мере, мне о таковых сожалениях ничего не известно. Открытие храмов на оккупированных территориях не заслонило сути оккупации. Нацисты пришли уничтожить нас – и лишь всенародное героическое сопротивление не дало этому случиться.