На днях фронтовые дороги занесли в гости к штурмовикам 90-й гвардейской танковой дивизии группировки войск «Центр», воюющей на Добропольском направлении. С молодым замполитом-старлеем за сигареткой обсудили последние новости, а потом он кратко сказал: «Пойдём, познакомлю с человеком». Мы шли по раскисшей тропе в лесополке, между укрытых масксетями машин, блиндажей, и я ещё не знал, что первым делом после этого разговора заеду в храм и помолюсь.
У одной из штабных палаток стоял короткостриженый крепкий боец лет сорока с перебинтованной правой кистью и что-то терпеливо объяснял двум молодым бойцам, водя левой рукой по мятой карте. «Вот, – сказал замполит, – это «Шваб». Четыре месяца на точке просидел, один, в тылу у противника. Только вышел по ранению. Поговори с ним, если захочет».
«Шваб» захотел. Не ради бравады – ради «Руса», помощника, который не вернулся. Ради четверых раненых, которых он вывел. Ради жены Влады, которая, он уверен, вымолила его у Бога.
– Владимир, – представился «Шваб», неуклюже протягивая целую – левую руку. – Я из русских немцев, отсюда и позывной такой.
Его история началась задолго до того, как он оказался на задаче, в полусгнившей лесополке под Новопавловкой. Город Камышлов Свердловской области – маленький, пыльный, с частными домиками и единственным заводом, где мать пахала всю жизнь.
После школы Володя уехал в Германию – там жили родственники по отцовской линии, там он получил гражданство, выучил язык, попытался строить жизнь. Но что-то не сложилось. «Для нашего менталитета там – не то, – сказал он. – Если приезжаешь с деньгами, тебе улыбаются. А если ты просто парень из России, то ты чужой».
Вернулся. Открыл автосервис, женился, родились две дочери. Потом – развод, второй брак, ещё дочка и двое мальчиков-погодков. Дом в тихой деревне, три улицы, полсотни дворов, детвора носится без присмотра, и сердце за них не болит – машин почти нет, все свои. Жизнь наладилась – та самая, простая русская жизнь. Работал, поднимал дом, крутился как мог...
25 февраля прошлого года у матери сгорел дом. Дотла. Полтора часа – и всё, что женщина нажила за пятьдесят шесть лет, превратилось в пепел. Она не плакала, просто стояла и смотрела на угли. Владимир не знал, чем помочь. Денег на новое жильё взять было неоткуда – мать работала на заводе, копила копейки. Решил отправиться в зону СВО.
У него многие знакомые уже воевали, он и сам думал об этом, но держала ответственность за семью. А тут ситуация подтолкнула. «Морально я был готов. Считал, что защищать Родину в трудный час – это честь», – сказал он. Через полторы недели он уже стоял на плацу 428-го мотострелкового полка, того самого, что был сформирован в 2022-м и вошёл в состав прославленной 90-й гвардейской Витебско-Новгородской танковой дивизии.
Три месяца учебки. Собранные со всей страны мужики, вспотевшие, злые ползали по грязи, вязали жгуты, штурмовали окопы, вбивали в себя армейскую науку. «Я до этого в армии не служил, – говорит «Шваб». – Но я же дитя девяностых. Уличная жизнь, спорт, всё такое. Понимал, что без подготовки там хана. Если бы не те три месяца, было бы совсем плохо». Подготовка дала базу. Он научился перевязывать, накладывать турникет, двигаться в группе. Но главное – он научился ждать и терпеть.
Потом была лесополка под Новопавловкой. От крайней нашей позиции до неё пять километров. Пять километров чужой земли, нашпигованной минами, простреливаемой дронами, контролируемой сверху круглые сутки. Фактически – тыл противника. Где-то там, в гуще посадки, Владимир нашёл брошенный блиндаж. Закрепился. Один.
Его задача звучит просто: встречать группы, проверять комплектность, объяснять маршрут, вести по радиосвязи, принимать раненых, давать людям отдых – и отправлять дальше. На языке военных сводок это «промежуточный пункт». На человеческом языке – четыре месяца в земляной норе, которую он собственноручно углублял день за днём под непрекращающийся гул вражеских дронов над головой.
В этой норе Владимир был не просто передаточным звеном. Он был ангелом-хранителем для десятков бойцов, двигавших фронт вперёд. В блиндаже одновременно набиралось до шестнадцати человек. Раненые, измотанные, иногда на грани. «Бывало, нелегко приходилось с трёхсотыми, – рассказывает он. – Зашёл человек в блиндаж, крыша над головой, вроде комфортно. Говорит: устал, отлежусь день-два. А это небезопасно. Разнести этот блиндаж – дело одного прилёта. Объясняешь, уговариваешь, морально подталкиваешь». Тяжёлых раненых Владимир как мог поддерживал, оказывал уход и лечение до эвакуации.
«В небе вечно рокочут дроны, – вспоминает он. – Не выйти даже по нужде. Выжидаешь тишину. Каждое движение – риск». Еду и воду скидывали свои беспилотники, подносили бойцы, когда могли пробиться. Но однажды наступил период, когда пробиться не мог никто. Неделю сидел без снабжения. «Растягиваешь удовольствие, – усмехается Владимир. – Поменьше пьёшь, поменьше ешь, стараешься не двигаться, чтобы не потеть. Считаешь каждый глоток».
Он молился. Каждое утро и каждый вечер. Тихо, про себя, одними губами. «Господи, помилуй, Господи, сохрани». И ещё – вспоминал жену. Её прощальные слёзы, обещания ждать и как она твёрдо сказала: «Ты вернёшься – я тебя вымолю».
И она вымолила. В одно утро «Баба-Яга» сбросила противотанковую мину прямо на блиндаж. Крышу подняло взрывом, и в пролом посыпались FPV-дроны.
Владимир увидел, как дрон разгоняется прямо на него. И тут – он до сих пор не может это объяснить рационально – его словно дёрнули сзади за шиворот. Рывок, и сразу – разрыв. Осколок вошёл в руку, а должен был войти в грудь. «Что-то меня отдёрнуло, – повторяет Владимир, и голос его на секунду глохнет. – Бог или ангел-хранитель. Я по-другому объяснить не могу».
Он не сразу понял, что ранен. Больно – да. Но адреналин, но задача: антенный вынос перебит, связь нужна, надо чинить, пока тишина. Стал выкидывать обломки, а пальцы слипаются. Глянул – указательный болтается на лоскуте кожи, сустав вылетел вместе с осколком, нервы выброшены наружу. Перемотал бинтом. Жгут не накладывал, кровь остановилась сама. Паники не было – вообще никакой. «Спокойствие какое-то странное, – говорит он. – Сидишь, слышишь, как «птицы» снова заходят. Понимаешь: если хоть один дорвётся до норы – всё. И всё равно – тихо внутри».
В это время в блиндаже было ещё пять человек – четверо штурмовиков, возвращавшихся с задачи, и напарник «Шваба» – «Рус», с которым они последние пару недель делили все тяготы промежуточного пункта. «Шваб» стал выводить из руин оглушённых, контуженых бойцов, а «Рус» ползком и перекатами отправился на поиски нового укрытия. Вражеские дроны устремились за ним и в один момент всё же настигли. А «Шваб» удачно довёл парней до наших позиций.
«Хороший он парень был – добрый, смелый, неунывающий, – говорит он с горечью о своём напарнике. – Я его всегда буду помнить».
Врачи сказали: палец не восстановится. Чувствительность не вернётся. С кистью неясно – нерв повреждён в точке, откуда иннервация расходится на соседние пальцы. Но Владимир не собирается на комиссию. «Какие-то задачи я могу выполнять, – говорит он упрямо. – Людей заводить и выводить – одной руки для этого хватит». Командиры представили его к медали Суворова.
Когда мы прощались, я спросил его о планах. Он посмотрел на меня так, будто я задал самый простой вопрос на свете: «Домой. Ремонт в доме сделать. Опять машины чинить. Хозяйством заняться. Детей растить. Жить». И, помолчав, добавил: «Осталось выжить и вернуться. Как говорится».
Я шёл обратно по той же раскисшей тропе и думал о том, что вот – стоит у КПП жутко усталый, натерпевшийся человек с перебитой рукой, который мог бы сейчас сидеть в чистенькой квартире, где-нибудь в Мюнхене, пить «баварское» и смотреть на всё это по телевизору.
Но он здесь. Потому что родился в России, здесь вырос, здесь его дети, его деревня в три улицы, и его Бог, который дёрнул его за шиворот в ту самую секунду. И жена Влада, которая молилась за него каждый день – оттуда, из Камышлова, через тысячи километров, через все эти лесополки, мины и дроны, – и, очевидно, домолилась. А значит, есть в нашей России то вечное, высшее, что выше личного комфорта, материальных благ, сиюминутных радостей и конфликтов, то, ради чего стоит и жить, и умирать. И есть миллионы людей, которые, как штурмовик «Шваб», эту мысль всем сердцем разделяют.