Иркутские истории. «Классики» и не только

«Российский законодатель предусматривал и стремление, «сбившись с пути», окопаться в окрестностях Петербурга или Москвы: не доехавших объявляли в розыск, и вся официальная пресса разносила по империи их имена и требование «задержать и препроводить». Вот и «Иркутские губернские ведомости» от 18 марта 1875 года сообщили о розыске по империи Владимира Дрейера и Ивана Мусорина, стипендиатов Восточной Сибири, определённых врачами в Балаганский и Киренский округа». Получается, только во времена СССР проблема перестала быть проблемой? А теперь все на круги своя… «Иркутские истории», Валентина Рекунова.

Каждому классу по гардеробной!

В сентябре 1890-го в Иркутской классической гимназии неожиданно начали исчезать и путаться ученические калоши. Администрация стушевалась: не дОлжно столь мелкому бытовому вопросу вставать в старейшем учебном заведении, на каждую годовщину которого съезжаются и начальник края, и архиепископ, и губернатор, и вся верхушка городского самоуправления. Родительский комитет разработал несколько проектов, «предупреждающих возможность пропаж и подмены», и выбран был тот, что перегораживал всё фойе (каждому классу по гардеробной) и в каждой секции предусматривал ящик-шкаф с ячейками для калош. Правда, затруднились с ответом, кто же должен их выдавать и охранять — не содержать же для этого ещё восемь работников. И после жарких споров решили довериться… ночному сторожу.

Директор гимназии Иван Никифорович Румов внимательно выслушал, но фойе не перегородил, даже после того, как «проект» был представлен в иркутской печати. Месяца два мокроступы вели себя совершенно пристойно, но в конце декабря в гимназии был новогодний вечер, как обычно, съехалось много гостей — и калоши опять перепутались, да так безнадёжно, что многим пришлось покупать себе новые. Родительский комитет опять взволновался и до конца учебного года делал Румову заявления. Иван Никифорович молча слушал, лишь однажды, на обвинение, что не будет толка от выпускников «столь неблагополучной гимназии», уточнил:

— Все окончившие полный курс в прошедшем, 1889, году поступили в университеты: 11 молодых людей — в Томский, 7 — в Московский, 2 — в Петербургский и по одному — в Киевский, Казанский и Одесский.

Из газеты «Восточное обозрение» от 07.07.1886: «В текущем году в Иркутской классической гимназии окончило 6 чел. Из них двое отправляются в Московский университет, двое — в Харьковский, один — в Петербург и один — в Нежинский филологический институт.

Из газеты «Восточное обозрение» от 03.06.1894: «В нынешнем году в мужской гимназии получили аттестат зрелости 10 чел. 9 из них едут продолжать своё образование; один — в Томск, а остальные — в Россию».

Из газеты «Восточное обозрение» от 07.06.1898: «Воспитанник здешней гимназии выпуска 1889 г. Бланков, ученик по классу математики П. П. Залесова и И. К. Шереметевского, который обратил на него особенное внимание и развил в нём любовь к математике, по окончании курса в Цюрихе приглашён теперь в Брюссель профессором по кафедре математических наук».

Можете рассчитывать. Только после не просчитайтесь!

10 июля 1883 года из Иркутска отправился очередной караван с золотом. Кроме груза весом в 345 пудов 20 фунтов четырнадцать троек везли семь выпускников гимназий и одного выпускника Технического училища. Один вышел в Казани, другой — в Москве, а остальные отправились дальше, в Петербург. Все имели намерение продолжить учёбу, а такой способ передвижения абитуриентов давно уж был обыкновенным. Газеты писали, что из Сибири везут два золота, и второе не менее ценно, чем первое.

На иркутских парадных ужинах и балах после тоста за университантов открывалась подписка в пользу нуждающихся студентов-сибиряков. Крупные суммы собирали, даже и дамы заявляли по тысяче рублей. Если любители объявляли спектакль в пользу местного Общества поддержки учащихся, это значило, что в кассе прореха, и губернатору, генерал-губернатору следует, несмотря на всю занятость, непременно идти, захватив портмоне с 20–25 руб. И выложить их на глазах у публики, чтобы тотчас и Сиверс, чиновник-миллионер, достал сотенную, а вслед за ним и другие небедные, «сколько есть в карманах». Так, за время одного представления и латалась касса общественной организации.

Полный курс мужской классической гимназии давал возможность продолжить образование в университете — Томском, Казанском или даже Московском, Петербургском. Каждый стоил денег, но статус лучших выпускников открывал дорогу и детям бедных родителей, и сиротам. Иркутское общество оказания пособий учащимся Восточной Сибири могло взять на себя проезд и ежемесячную субсидию в 25 руб., если молодой человек предоставит свидетельство о примерной учебе и поведении. При Городской думе, краевых и губернских ведомствах, разного рода обществах существовало немало стипендий, позволявших не бедствовать в пору учёбы. Разумеется, это накладывало обременение: несколько лет отработки в Сибири. Многие так и делали, но благодарность — чувство непостоянное, у кого-то очень скоро выветривается, и тогда не прельщают уже ни подъемные, ни двойные прогоны до места распределения.

Российский законодатель предусматривал и стремление, «сбившись с пути», окопаться в окрестностях Петербурга или Москвы: не доехавших объявляли в розыск, и вся официальная пресса разносила по империи их имена и требование «задержать и препроводить». Вот и «Иркутские губернские ведомости» от 18 марта 1875 года сообщили о розыске по империи Владимира Дрейера и Ивана Мусорина, стипендиатов Восточной Сибири, определённых врачами в Балаганский и Киренский округа.

— И на что рассчитывают? — пожал плечами иркутский губернатор, отдавая газету в подшивку.

Трепетное отношение иркутян к просвещению и готовность жертвовать на нужды просвещения использовали и господа революционеры. Выпускник Иркутского технического училища Сергей Иванович Чекулаев получил стипендию Общества вспомоществования учащимся Восточной Сибири на прохождение курса в Учительском институте. Однако неаккуратно посещал занятия и не сдал переводного экзамена, то есть был оставлен на второй год, а затем и отчислен. А вскоре и возвращён «по прежнему месту жительства и воспитанию под особый надзор полиции». Как выяснилось из письма петербургского градоначальника иркутскому губернатору, от занятий науками сибиряка отвлекала работа в Обществе помощи политическим ссыльным и заключённым. Весной 1885 года столичные жандармы сделали обыск в его комнате по Академическому переулку. Опытный ротмистр сразу же обратил внимание на стенные часы — то ли интуиция подсказала, то ли молодой человек неосторожным жестом себя выдал, только часы были открыты и из массивного корпуса извлечён свежий отчёт крамольной организации. На тот момент Сергею Ивановичу было 28 лет, а, стало быть, действовал он совершенно осознанно, а потому и ближайшее будущее его было ограничено рамками административной ссылки.

Справочно

Из газеты «Восточное обозрение» от 13.01.1883: «Из десяти сибирских студентов, получающих образование в Москве, только три возвращаются в Сибирь».

Ермак подтолкнул

Когда начальник края Анучин ехал в столицу, то прихватывал сундучок с накоплениями из добровольных взносов предпринимателей. А выгружал содержимое в Петербурге, на Кавалергардской, в обществе поддержки студентов-сибиряков. Такое же общество существовало и в Москве, а мысль о них родилась в празднование 300-летия русской Сибири. Разработку уставов и их утверждение (два с половиной года хлопот) принял служивший прежде в Иркутске Борис Алексеевич Милютин. На таких, как он, «бывших сибиряков», чиновников, предпринимателей и опирались оба общества. Крупный взнос (банковский билет на 10 000 руб.) сделал иркутский городской голова Владимир Платонович Сукачёв.

Там и там действовали Распорядительные комитеты, и собирались они достаточно часто — по три-четыре раза в месяц, так что все прошения рассматривались безотлагательно. Принадлежавшие обществам деньги, ценные бумаги хранились и подрастали в Госбанке, но казначей и председатель всегда имели наличные — для экстренной помощи, и, если один отъезжал, то другой оставался на связи. Ссуды бывали возвратные и безвозвратные, а для погашения долга студентам находили удобную подработку. Идиллическую картину портили сами опекаемые, регулярно «забывавшие» рассчитаться. Многие так и остались в должниках, хотя все соглашались: чем больше возвратные суммы, тем больше и выдачи.

Какой он японец, если нашу семинарию кончил?

К началу последнего семестра в Иркутской семинарии стало ясно: из десятка выпускников 1893 года только половина может претендовать на аттестат 1‑й степени. Из них определится лучший студент, которому и достанется направление в Казанскую духовную семинарию. Конечно, и остальные могут пробовать поступить, но уже по конкурсу, а охотников слишком много, человек по 13-15 на место. К тому же за учёбу надо платить, да и жить там на что-то, а в нынешнем выпуске все из бедных семей.

«Вот уж не повезло! — отчаивался претендент на место лучшего выпускника Сергей Алякринский. — Будь отец побогаче, так и кончал бы я теперь гимназический курс вторым или даже первым учеником, а уж дальше как водится: Родительский комитет исхлопочет городскую стипендию, либо стипендию Общества поддержки учащихся, и на дорогу деньги найдёт. Так уж здесь повелось, что именно в гимназистах видят будущих университантов — и всячески опекают их. А ведь и наши с лёгкостью держат экзамены за гимназический курс. Что и неудивительно: программы семинарий и шире, и глубже, каждый экзамен даётся большим трудом». Кстати, выпускные испытания подтвердили: именно он, Алякринский, заслуживает направления в академию.

Через год он приехал в Иркутск на каникулы и застал в семинарии большое брожение: учившийся курсом младше него Флоренсов собирался в Томский университет, и все о нём хлопотали. В конце концов Городская дума дала стипендию, а Общество поддержки учащихся нашло деньги на проезд до Томска и полное обмундирование. Всё это обязывало, и Сергей решил, что должен окончить Духовную академию со степенью кандидата богословия. И в самом деле, добился этого статуса и в 1897 году занял место преподавателя греческого языка в Иркутской семинарии. Здесь снова было брожение: в Петербургскую духовную академию собирали выпускника-японца, в крещении Гордия Павловича Сиина. Он прибыл в Иркутск без средств, окончил полный курс и теперь собирался продолжить образование. Купцы Поляков и Колыгин сбросились на дорогу в столицу, а доктор Губкин вызвался обеспечить японца на первый семестр, присовокупив:

— За это время сблизитесь с Обществом поддержки обучающимся в Петербурге сибирякам. Да-да, вас можно уже так называть.

Справочно

Из газеты «Восточное обозрение» от 18.09.1886: «Начальник нашей японской миссии преосвященный Николай Косаткин на днях донёс православному миссионерскому обществу, что в течение последнего года крещено 1.467 японцев. Теперь православных христиан насчитывается в Японии 11.275 чел., всех церковных общин основано 184, из общего числа священнослужителей 12 японцев; в училищах и школах обучаются до 350 учеников».

Пусть попробуют!

11 октября 1887 года в думском зале не хватило мест для публики, и она без стеснения заняла свободные кресла неявившихся гласных. Прежде им бы сделали замечание, но теперь даже и председательствующий одобрительно улыбнулся, подумав: «Сегодня исключительный для Иркутска день: все заодно».

Да, так было с момента, когда по городу распространился циркуляр министерства просвещения, закрывший доступ в гимназии детям низших сословий и просто недостаточно обеспеченным. Документ зародился в недрах министерства народного просвещения сумрачным петербургским утром, когда сильным порывом ветра вырвало фортку в окне большой канцелярии. Промозглый воздух заполнил комнату, пробрался в приёмную, а оттуда и в кабинет главы департамента. От стопки свежей почты вдруг навеяло затхлостью, даже гнилью, и сановник поёжился от неожиданности; закрыл глаза, но запах лишь усилился. Чиновник припомнил одно давнее разъяснение покойного императора Николая Павловича — о гимназиях. Он читал его в первый год службы в министерстве, совсем ещё молодым человеком, и очень подивился тогда глубине простой мысли: когда молодые люди из низших сословий получают хорошее образование, для них мучительно возвращаться в свою среду. Но и высшее общество для них недоступно, и эта неприкаянность часто заканчивается трагически. Вот почему при приёме в гимназии предпочтения отдаются дворянским детям. Правда, чем дальше от Петербурга, тем слабее и всякого рода ограничения, и, пожалуй, стоит снова напомнить, уточнить, сделать дополнительные акценты.

Когда весь тираж нового циркуляра покинул канцелярию, в ней опять стало душно. Зато от бумаг на столе главы департамента пахло теперь как положено — типографией.

Для Иркутска «привет» министерства народного просвещения означал закрытие всех гимназий: слишком мало тут водилось дворян, тем более состоятельных. Большинство окончивших гимназический курс — дети торговцев, мещан, разночинной интеллигенции, к услугам которой многочисленные стипендии. Многие выпускники теперь учатся в университетах, опираясь опять-таки не на богатых родственников, а на общество. Оно имеет своих агентов не только по всей Сибири, но и в столице — среди влиятельных и известных особ, так что даже и странно, что Министерство народного просвещения не учитывает их мнение.

Такие мысли и легли в заявление иркутских гласных. Его обсуждали два вечера, 11 и 12 октября в переполненном думском зале. Одни считали, что дОлжно ходатайствовать перед министром народного просвещения, другие же предлагали искать защиты в Сенате. И все рассчитывали на поддержку прессы, в особенности столичного «Восточного обозрения». Даже и отдалённость газеты от Иркутска на этот раз была на руку: публикации попадали в министерские кабинеты в самый день выхода. И когда в Иркутске казалось, что борьба с циркуляром забуксовала, отбивалась срочная телеграмма — и редакция непременно вставляла её в уже свёрстанный номер! Ибо что такое отдельный циркуляр против целого общества — если оно имеется?

Реставрация иллюстраций: Александр Прейс