«Проезжих удивляла ширина здешних улиц (от десяти саженей и более), их опрятность и очень вкусная колодезная вода. Но, если случалось тут задержаться, обнаруживались проулки, заваленные навозом. Лишь у трёх домов были высажены деревья, цветов же не было и в помине». Печально, но факт: традиция сильно разрослась и укоренилась с годами. И, кажется, повсеместно. «Иркутские истории», Валентина Рекунова.
Грановским крестьянам не завидовали: ни каменоломен своих, ни мела. Да и речку рыбной не назовёшь, только самых бедных спасает от голода — даёт насолить по весне ельцов и продержаться до начала страды. О медведях, лосях, изюбрях забыли; волки и косули перебежали к соседям — в оёкские лесные дачи, да и лисы жмутся к другим деревням. Белок, кажется, никогда не водилось, а вот горностаи, хори, бурундуки в избытке, только здесь на них не охотятся — мелочь, говорят, чего с ней возиться? Ну а ягодам и грибам просто негде расти: кедровники и сосняки вёрст за тридцать, не меньше. Недостаток лесов даже натолкнул поменять 50 десятин пахотной земли на треть Хомутовских дач. Невыгодно вышло, даже и бестолково, но здесь и всегда так; даже и прекрасный лужок передали на 40 лет за несчастные 135 рублей, которые тут же и ушли на латание дыр.
О достатке судят и по запасному хлебному магазину, но в Грановском его как бы и нет, работает обыкновенное семенное депо, на чёрный день ничего не откладывает. Всякого нового человека это приводит в недоумение, но пожившие здесь лишь пожимают плечами: что с них взять, если даже лодка на всю деревню одна? Беды свои крестьяне топят в общественном кабаке, и так рьяно, что один уважаемый человек, Загоскин, много сил положил, чтоб его закрыть. В Грановском у него дом, мельница, и крестьяне ему как родные: бесплатно подаёт им юридические советы, открыл бесплатную школу.
Году в восемьсот семьдесят седьмом, когда Михаил Васильевич ещё только здесь поселился, лишь с десяток местных могли расписаться, а из книг были только святцы в лубочном издании. Один приписанный к селу ссыльный взялся было учить чтению и счёту, но часто уходил в запои, а перед Пасхой и вовсе объявил: «Всё, сворачиваю кибитку!» Загоскин в эту пору был очень занят в Иркутске, но к осени 1880-го всё же объявил набор в первый класс. Сначала записались четверо, а на другой год — двенадцать. Часто пропускали уроки, неловко оправдывались: «стайки надо было почистить», «домовничать оставили», «нет тёплой одежды». Были и увлечённые, с неплохими способностями ученики, но отцы их забирали из школы едва они обучались считать. И никто не брал книг из загоскинской домашней библиотеки. Более любознательными оказались девочки-школьницы, но их очень редко отдавали учиться.
Село Грановское было основано в восьмидесятых годах восемнадцатого столетия. Загоскину удалось разыскать документ Иркутской воеводской канцелярии об отводе земли на реке Куде двум выходцам с российского севера — Семёну и Дмитрию Граниным. И сто лет спустя большинство крестьян носило ту же фамилию, сохранялись говор и черты лица, пусть и с азиатским влиянием.
Проезжих удивляла ширина здешних улиц (от десяти саженей и более), их опрятность и очень вкусная колодезная вода. Но, если случалось тут задержаться, обнаруживались проулки, заваленные навозом. Лишь у трёх домов были высажены деревья, цветов же не было и в помине.
Что ж вы так скудно живёте?!
Опытный глаз подмечал и неправильное устройство усадеб: сеновалы рядом с жильём и даже попытки загнать всё-всё-всё под общую крышу; закопчённые печные трубы, годами не чищеные. Строила здесь местная артель, и исключительно плохо: дома выходили сырые, холодные, с низкими потолками, без дополнительных «чёрных» полов и даже без форточек.
Хозяева отчего-то не стремились к удобству: ютились в дальних комнатках, оставляя пустыми просторные «горницы»; спали вповалку на полу, подстелив старый войлок и укрывшись собственною одеждой. Кстати, грановские числились щёголями — как и все подгородные, они часто бывали в Иркутске. Но одежды в каждом доме немного: на гарусные платки женщины ещё разорялись, а вот гарусных платьев на всю деревню два-три; о шёлковых и не мечтали. И никто себе ничего не шил. Ткацкие станки, доставшиеся от бабушек, стояли без дела.
У грановских всё теперь было покупное, начиная с самой мелкой верёвочки. Даже дёготь не гнали и не гнули оглобли — всё с базара везли. Деньги же давали им огороды и… коровы. При этом уход за животными был крайне плох: дойным ещё подмешивали горсть муки, а остальной скот всю зиму ел солому. Самое тяжёлое время было от начала Великого поста до середины мая: на первую травку коров чуть не выносили, так они обессилены. С Троицы и до первого Спаса перебивались кое-как у реки, в кочковатой ложбине, полуголодные возвращались домой.
Молоко почти всё уходило на продажу, а хозяева налегали на хлеб, редьку, квас и картошку. Мясо и рыба даже у «богатеньких» не каждый день на столе. Один заезжий чиновник, не добившись нормального ужина, говорят, вскрикнул в сердцах:
— Что ж вы все так скудно живёте-то?! Неужто всё переводите в серебро? — он нервно рассмеялся.
Пожилая крестьянка, приставленная к нему в услужение, прямо испугалась:
— Нету за нами такого греха, на всю деревню одна махонькая серебряная ложечка, да и та дарёная. Хозяйка еённая давно померла, так староста и принёс сюда, приезжим подавать вместе с чаем, — она торжественно вынула из буфета ложечку на тарелочке, совершенно пустой.
За себя, не за себя, а плати!
Загоскин, бывало, сердился на односельчан, но, если принимался писать о них, то выходило сочувственно. Так, заметив, что здесь начинают курить с двенадцати лет, сразу же прибавлял: не найдёте ни одной курящей девицы. И повальную бедность оправдывал со всей силой благородного негодования: «Неблагоприятные условия, мешающие общине развиваться и достигать цели всякого общежития — общего благосостояния, отчасти те же, что и в России, но отчасти совсем особенные. Если там главная беда общин — малоземелье, то у нас самоё обилие земель послужило источником таких явлений, которые мешают процветанию общин. При существовании ещё и ныне захватного пользования землями самые лучшие очутились в руках многомочных семей, засеивающих без всяких платежей сотни десятин, тогда как маломочные семьи едва имеют по 2–3 десятины уже истощённой земли. Плохие урожаи, соблазны лёгких и выгодных заработков в городах, на приисках и т. д., наконец, быстро развивающееся пьянство — всё это обессилило сибирского крестьянина, так что теперь он редко бывает в состоянии справиться с гнетущими его обстоятельствами и поставить хозяйство на прочную основу».
Конечно, за этим читалось желание старого народника оправдать крестьян. Даже и неохоту вывозить навоз на поля (только шесть семей это делали регулярно) он умел оправдать. Находил «объяснение» и тому, что не чистится луг, не срезаются кочки!
С самого поселения здесь, в Грановском, Михаил Васильевич вёл своеобразную летопись местной жизни, записывал множество цифр и сюжетов, порою непредсказуемых. Так в 1884 году Грановское крестьянское общество увеличилось на две «души», притом, что их не видел никто и фамилии ничего ровным счётом не говорили. Но с Казённой палатой не поспоришь — и пошли год от года накапливаться недоимки, ведь по числу ревизских душ казначейство рассчитывало подати и сборы. К 1887 году казначейство приписало к Грановскому ещё три неизвестных «души», и их «приняли» безо всякого ропота. Как говорил один староста, «если бы все приписанные к нам поселенцы явились и потребовали положенной им земли, сильно бы нам пришлось потесниться. Дешевле заплатить».
В общем же, выходило, что каждый имевший земельный надел (пашню и покос) нёс платежи и повинности на 28 руб. ежегодно. «При таком раскладе никак не отложить на уездное училище, даже если только одного сына пытаться вывести в люди,» — печально итожил Загоскин.
Справочно
Всякий год выявлялись «недостающие души» — из ушедших в солдаты, например. Их подати гасились за счёт дополнительного обложения, при этом делалось исключение для семей, из которых взяли рекрутов. Кого именно дообложить и насколько, решалось на сходах. При этом должностные и их семьи однозначно освобождались от платежей, а вот десятским и сторожам в такой льготе отказывали.
До 1884 года каждый обложенный житель Грановского, независимо от достатка, отдавал казне по 6 руб. 78 коп. в год. Сумма складывалась из собственно подушного оклада, плюс оброк, губернская повинность, частная повинность, расход на межевание и взнос в пожарный капитал. В целом от селения поступало 2 062 руб. 4 коп.
Кроме казённых сборов были ещё и общественные — сельские и волостные. Первые включали 12 статей: гоньбу до Байкала, содержание волостного училища, больницы, тюрьмы, обучение оспенников, погребение безродных, жалование фельдшеру, плата за квартиру приезжим чиновникам, взнос в иркутскую учительскую семинарию, плата за квартиру воинского присутствия, плата рассыльному полицейского управления и, наконец, экстраординарные расходы.
К натуральным повинностям относились также обязательства перед причтом (оплата треб, поставка хлеба и пр.), дорожные исправления и гоньба. Возили почты, арестантов, чиновников, волостное правление, фельдшера, церковный причт. Ездили не только по службе, но и в гости, за грибами и пр.
Участок дороги, за который отвечали грановские, находился в 22‑х верстах от села. Почва здесь была песчаная, а гальку приходилось везти издалека. Не возбранялась замена дорожной повинности денежной, но обходилась она дорого, и бедняки предпочитали отбывать повинность натурой.
Вроде крестьяне, но уже перекупщики
В свободное от собственного хозяйства время грановские крестьяне отрабатывали долги. Или же пускались «в свободную торговлю». Происходила она так: в первых числах ноября отправлялись с разной мелочью в Томск, а возвращались к середине января, и уж с другим товаром, чтобы тотчас отправиться в Верхнеудинск — на ярмарку. Уверяли, что имеют барыш, только его не было видно.
Другая часть грановцев разъезжала по дальним сёлам, сбывая туда дешёвый товар или же меняя его на продукты. И из этого не рождалось никаких капиталов, иначе проросли бы они какими-то лавками, новыми домами.
Тщательно расспрашивая сельчан, а потом составляя таблицы, Михаил Васильевич всякий раз приходил к заключению: никакой капитализации не происходит, да и не может произойти. Грановские жили самообманом и не хотели признать, что эта, торговая, сторона их жизни претит всему строю крестьянской общины.
Загоскин и не пытался их в этом переубедить, внушить преждевременные, неблизкие, мысли. Но сам-то он верил в их скорое пробуждение, в то, что будущие сельские учителя будут преподавать не только грамоту, но и приёмы ведения хозяйства. А чтобы для этого было место, он завещал им свою усадьбу. Семья не возражала.
Дом Загоскина был разобран в 1927 году.