85 лет прошло с тех пор, как простые москвичи — инженеры, учителя, артисты, студенты и рабочие — по зову сердца ушли на фронт. И почти три четверти века спустя мы до сих пор не знаем точной судьбы большинства из них.
Прошли годы. Сменились не одно, а несколько поколений советских людей. Самого Советского Союза уже нет на карте мира. Но интерес к трагическим и героическим событиям лета и осени 1941 года не угасает. О них спорят историки, пишут блогеры, снимают фильмы, ищут правду в архивах родственники погибших. Почему? Потому что нет в нашей стране семьи, которой бы та война не опалила огнём.
Официальные учебники и юбилейные фильмы чаще показывают нам парады и победные наступления. Но была и другая, горькая правда: катастрофы, котлы, окружения, где наши армии гибли сотнями тысяч. И одна из самых страшных трагедий случилась в октябре 1941 года под Вязьмой. Именно там сложили головы десятки тысяч бойцов московского народного ополчения — тех, кто стал последним щитом на пути врага к столице.
Как люди сами пошли воевать
Война началась 22 июня. А уже 26 июня Сталин собрал военных на совещание. Многие генералы, включая Георгия Жукова, прямо сказали: кадровой армии на всех не хватит, нужно срочно создавать добровольческие части из гражданских. И Сталин согласился.
А уже 4 июля 1941 года вышло постановление Государственного Комитета Обороны о формировании дивизий народного ополчения в Москве и области. И тут началось невероятное. Люди шли в военкоматы толпами. Записывались целыми коллективами — писатели, музыканты, профессора МГУ, сотрудники Наркомата иностранных дел, рабочие заводов. Из каждого подмосковного города — Балашихи, Подольска, Клина, Егорьевска, Солнечногорска, Щелкова — уходили целые батальоны.
Это был не призыв, а именно порыв. Люди понимали: враг у ворот, и если не мы, то кто?
Но задумайтесь: дивизию, в которой должно быть около 12 тысяч человек, нужно было сформировать… за три дня! С 4 по 7 июля. И таких дивизий в Москве набрали 12 — по числу городских районов. Планировалось 25, но заводы взбунтовались: если забрать всех квалифицированных рабочих, производство снарядов и танков просто встанет.
«И стариков, и инвалидов, и многодетных отцов»
Однако при такой спешке начался полный бардак. Партийные организаторы, выполняя план по набору, не смотрели на возраст, болезни или наличие детей. Записывали всех подряд.
Один из ветеранов партии, П.И. Сидоров, в отчаянии написал Сталину уже 7 июля 1941 года. Он возмущался:
«Невзирая даже на возраст, инвалидность, специальность... Неужели полукалеки с истрепанным сердцем будут противопоставлены гитлеровским техническим войскам?»
И это не единичный случай. В одну из дивизий записали отца четверых детей, в другую — отца тринадцати! Люди шли воевать, даже не представляя, что их ждёт на самом деле. Никто не объяснил им, что такое настоящий бой, артобстрел или танковая атака.
Где же была регулярная армия?
Теперь самое страшное: а что, собственно, защищало Москву на тот момент, кроме ополченцев?
Оказывается, за несколько дней до войны — 21 июня 1941 года — всё управление Московского военного округа (МВО) вместе с командующим уехало на Южный фронт. А в самом округе на 22 июня числилась по бумагам всего ОДНА стрелковая дивизия и ещё одна недоукомплектованная. В итоге столица фактически осталась без прикрытия. Именно поэтому ополчение стало тем самым крайним, последним резервом.
За спиной этих плохо вооружённых, почти не обученных людей не было никого! Если бы они побежали — дорога на Москву была бы открыта. Но они не побежали.
Винтовки времён Первой мировой и французские пушки
Но воевать-то надо было чем-то. А оружия для 140 тысяч ополченцев не было.
Рассказывают, что военные комиссары носились по всей Московской области и собирали пыльное старьё со складов. Там лежали трофеи ещё Первой мировой войны, остатки оружия с Халхин-Гола, французские пушки 1905 года выпуска! Привозили миномёты разных калибров, к которым не подходили снаряды. Одному полку выдали 30 винтовок на 300 человек. Остальным — ничего.
В документах НКВД тех дней записаны кошмарные факты:
- У французских пушек не было прицелов — стрелять вслепую.
- Прислали снаряды к орудиям, которых в армии вообще не числилось.
- Командир одного из полков 9-й дивизии майор Рогов, видя, что его бойцов отправляют на смерть без патронов, застрелился прямо в расположении части.
Лишь к сентябрю, когда до немецкого наступления «Тайфун» оставались недели, ополченцев кое-как обеспечили положенным по штату оружием. Но дали ли им время научиться стрелять? Нет. И главное — патроны к этим разномастным винтовкам были «сборной солянкой»: одни подходили, другие нет.
Бойня в «Вяземском котле»
Начало октября 1941 года. Немцы запускают операцию «Тайфун» — финальный бросок на Москву. Ополченские дивизии, которые стояли на Ржевско-Вяземском рубеже, оказались прямо под ударом. Их просто смяли. Танковые клинья вермахта прорвали оборону, замкнув кольцо окружения под Вязьмой.
Огромная масса войск — сотни тысяч бойцов — попала в «котёл». Но именно ополченцы, у которых не было ни боевого опыта, ни тяжёлого оружия, ни нормальной связи, сражались насмерть. Они дали время другим дивизиям подойти к Москве. Они задержали врага на недели. Они погибли, но не сдались.
Только единицам удалось вырваться из того ада. Большинство полегло в лесах и болотах Смоленщины. Тела многих так и не были найдены.
Прошло 85 лет. Что мы помним о них?
В советское время, сразу после войны, об этом подвиге говорили тихо. Сама битва под Вязьмой, кстати, до сих пор официально не входит в «Период Московской битвы»! Хотя именно с неё началось контрнаступление. Именно эти ребята своей кровью проложили дорогу к декабрьской победе под Москвой.
В 60–80-е годы ветераны-ополченцы всё-таки добились установки памятников в местах боёв. При заводах и вузах, которые отправляли своих людей на фронт, создавались музеи боевой славы.
Но в лихие 90-е, когда многие предприятия закрывались или перепрофилировались, эти музеи безжалостно уничтожили. Реликвии, письма, фотографии выбросили на помойку. Сейчас лишь горстка энтузиастов и сотрудников Государственного музея обороны Москвы спасает то, что осталось.
И ещё одна боль. В наши дни, несмотря на то что прошло почти столетие, многие архивы по личному составу ополченцев до сих пор засекречены. Родственники не могут узнать, где именно погиб их дед, попал ли он в плен или числится без вести пропавшим. Поисковики-документалисты бьются о стену «вечного хранения».
Фраза «Никто не забыт» для семей ополченцев звучит как насмешка. Потому что забыты, и очень многие.
Эти люди — рабочие, профессора, актёры, музыканты — ушли на фронт 85 лет назад, в такие же тёплые дни июля, как сейчас. Ушли добровольно. Ушли, чтобы умереть, но не пустить врага в свой дом. Они заслужили, чтобы их имена были вписаны в историю не пунктиром, а золотом. И чтобы каждый москвич знал: если бы не эти «необученные старики», нашей столицы могло бы не быть.
