«Со столь же необъяснимым упорством в Иркутске не принимали Адресный стол, помогавший полиции отслеживать перемещения злоумышленников. Он открывался в Иркутске и в 1864, и в 1875, но всякий раз домовладельцы сопротивлялись отчаянно, распускали порочащие полицию слухи и добивались-таки закрытия Адресного стола. Преступники получали карт-бланш…» Как-то неприятненько. Вроде во многом передовой город, но иногда на ровном месте встанет в позу. Такая вот родословная… «Иркутские истории», Валентина Рекунова.
Раз в год и ястреб превращается в кролика
В один из приездов в Иркутск фальшивомонетчик Шерупенков зашёл к двум старым знакомцам, ещё по Петербургу. Разговор не пошёл: будто подменили приятелей, хотя тоже из ссыльных. Ну да леший с ними! Зато с беглым каторжником Прокопием Симкиным сразу же закрутилось! Он и толковых помощников подтянул: инородца Тыхеева из Аларского ведомства, братьев Сикачёвых из Тельмы, охотника Евдокимова из деревни Еловка. В евдокимовском зимовье и спрятали инструменты для подделки кредитных билетов. А краски для печати десятирублёвок Шерупенков схоронил у крестьянки Прасковьи Колосовой, своей полюбовницы. Про неё никому не известно: помощникам ни к чему, а Прокопию сказать страшно — ястреб он и, как ни крути, беглый каторжник. Ему и про первую партию ассигнаций (12 340 руб.) покудова не рассказывал. Вот как другую-то напечатаем, так и разберёмся, сколько, за что и кому.
Симкин, как забрал свою долю, так в котомку её — и в Иркутск. И ведь не пускали, уговаривали, повторяли, что «образ» его в каждом полицейском участке — только ястреб разве послушается кого? Шерупенков и подумал тогда, что надо затихориться, переждать — и спрятался у Прасковьи на заимке. Тут его и взяли. И краску, хоть не сразу, нашли, а помощников ещё раньше арестовали — двоих в Тельме, третьего в Еловке, а четвёртого — близ Алари.
Оказалось, Прокопий-то, только-только до Иркутска доехал — и в загул! Швырял фальшивыми десятирублёвками на базаре, а как до Подгорной дошёл, заказал себе самую дорогую «девицу». Даже и не подумал, что все они тут под полицией ходят.
Одного Шерупенков не понял: откуда Симкин узнал про его Прасковью и про краски для поддельных десятирублёвок. Ну да это скоро выяснится на следствии. Или на суде. Эх, говорил же старый приятель: среди ссыльных много толковых людей, но упаси меня Бог иметь дело с беглыми каторжниками!
«Стреляние из-за угла под маской анонима»
9 августа 1865 года из квартиры дворянина Боровского украдены были деньги и вещи на 16 тыс. рублей серебром — а спустя две недели всё было найдено и возвращено. Вслед за этим раскрыли и другую крупную кражу. Рассказывая об этом, «Иркутские губернские ведомости» опустили привычно ироничную интонацию. А полицмейстер, слушая благодарности потерпевших, таинственно замечал, что теперешние времена (эти два слова проговаривались со значением) благотворны для работы сыскного отдела, да и всех чинов в целом. В более тесном кругу он уточнял: в бытность городским головой Ивана Степановича Хаминова винные откупщики облагались «добровольным налогом» на усиление полиции. Он позволял достойно вознаграждать за раскрытые преступления, обеспечивать семьи убитых, раненых, изувеченных полицейских, содержать агентуру, увеличивать конную стражу и т.д.
Однако довольно скоро нашлись злопыхатели, готовые действовать вопреки интересам иркутян, да и своим собственным — в «Санкт-Петербургские ведомости» полетели доносы на городского голову, и, хотя ни один из них не был подписан, редакция не отказалась от публикации. «Иркутские губернские ведомости» назвали это «стрелянием из-за угла под маской анонима», но отчисления в пользу полиции пришлось отменить.
Со столь же необъяснимым упорством в Иркутске не принимали Адресный стол, помогавший полиции отслеживать перемещения злоумышленников. Он открывался в Иркутске и в 1864, и в 1875, но всякий раз домовладельцы сопротивлялись отчаянно, распускали порочащие полицию слухи и добивались-таки закрытия Адресного стола. Преступники получали карт-бланш, действовали уже с насмешливой избирательностью: со двора полицейского управления средь бела дня увели лошадь с санями, а с полицмейстерского двора унесли висевшее на верёвке бельё, да ещё и собаку прихватили. Не оставили без внимания и хозяйственный двор губернского правления.
В последних заседаниях Иркутской думы за 1883 год вотировался бюджет, и господин полицмейстер просил 5.000 рублей на сыскную полицию. Гласные не поддерживали, пока слово не взял Иван Степанович Хаминов. «Его красноречие было так убедительно, что половина гласных согласилась. Однако вопрос остался открытым. На другой день после заседания самим гласным было совестно, что, поддавшись красноречию Хаминова, они едва не утвердили ненужной траты в 5 000 рублей ежегодно», — написало «Восточное обозрение». Через несколько месяцев Иван Степанович умер, а угроза, о которой он так горячо говорил, осталась.
Справочно
27 января 1889 г. в 2 часа ночи во двор дома купчихи Абрамовой, что на углу Харинской и Глухого переулка, проникли злоумышленники. Они заперли снаружи и чёрный, и парадный ход, и помещение караульного, обрезали звонок из дома в помещение караульного, сломали дверь на галерею, с которой прямая дорога в комнаты. Купчиха Абрамова, бывшая в доме одна, проснулась от шума и стала кричать в слуховое окно. Этим и спаслась: её услышали двое караульных — у женской гимназии и с улицы Медведниковской, и ночной полицейский объезд, случившийся неподалёку.
«Во всякое время дня и ночи»
Полицейские штаты были невелики, а жалования скудные. Попытка «усилить и улучшить», предпринятая в семидесятых годах, не так чтобы удалась: у иркутского полицмейстера появился помощник, а в округах по одному полицейскому надзирателю. Каждый новый губернатор считал «приятным долгом выразить г-ну полицмейстеру признательность, приставам — благодарность, а городовым и конным стражникам — моё спасибо», но от таких щедрот трудно было жить в достатке. В начале девяностых годов в Иркутске получили новое штатное расписание, по обычаю того времени утверждённое госсоветом и императором. Теперь Иркутску разрешалось иметь 64 младших и 16 старших городовых, а также и 20 конных стражников. Теперь полицмейстеру полагалось 1.500 руб. в год, плюс 1500 руб. «столовых» и 800 «разъездных», и под такое жалование уже не майора-капитана, а целого полковника фон Гогенастенберг-Виганта удалось залучить. И помощника полицмейстера теперь выбирали придирчиво — как-никак на 2.000 руб. в год. Приставам положили куда как меньше — по 1 200 руб. Так что без супруги с хорошим приданым и в отпуск не съездить, и в собственном доме не пожить, даже и под самую старость. Конным стражникам назначили по 480 рублей, причём в эту сумму входило и содержание лошади, которую каждый должен был приобрести за свой счёт. И, если она погибала в перестрелке или получала ранение, никаких компенсаций конному стражнику не полагалось. Но в самом худшем положении оказывались городовые, особенно младшие с их окладом в 200 руб. в год.
При этом строго-настрого запрещался любой дополнительный заработок. Даже членам семьи не дозволялось заниматься промыслами, открывать мастерские, торговые заведения, иметь доходные дома. Тщательно прописав все запреты, министерство внутренних дел допустило несколько издевательских исключений: с особого разрешения обер-полицмейстера, градоначальника, а также губернатора ближайшим родственникам полицейских дозволялось брать в починку бельё, по мелочи шить, продавать излишки молока, но лишь от одной коровы; а, если уж совершенно прижмёт, сдавать угол в своей квартире.
Такие «милости» ничего, кроме злой усмешки, не вызывали, но иркутские губернаторы умоляли Петербург снять запрет, смягчить ограничения, ввести льготы. На основе их служебных записок делались представления в Госсовет, и в 1892 году появились-таки «Правила о преимуществах службы городовых в 190 городах России», включая Иркутск.
За 7 лет непрерывной и безупречной службы городовому положили прибавку 1/3 жалования. Но она не была гарантирована: департамент полиции переложил денежное обеспечение на местные думы, да и то в расчёте на свободные средства. Кроме того, оклад не должен был превышать 150 руб., что сразу исключало из списка льготников всех иркутских городовых.
Подобными оговорками сводились на нет и другие прибавки к жалованью — после 12, 25 и 30 лет безупречной службы. И девицы на выданье понимали, что не стоит влюбляться в красавца городового или конного стражника — достатка никакого, а если в перестрелке погибнет, то хоть на паперть иди. Вдовы городовых Таюрского, Давыдова и Попова не унаследовали никакого капитала и довольствовались ничтожной пенсией в 36 руб. в год и смутной надеждой на небольшое пособие — раз в несколько лет.
Куда надёжней считалось выйти замуж за полицейского архивариуса — он и жизнью не рисковал, и получал вдвое больше старшего городового. При должной экономии можно было снять домик на бойком месте и сдавать его — в пору ярмарок это давало хороший доход. Только вот ведь что удивительно: барышни предпочитали влюбляться в симпатичных городовых и статных конных стражников.
Квартира иркутского полицмейстера была своеобразным ориентиром — как самая известная в городе. Майор Чебыкин, вступив в эту должность, первым делом обратился к горожанам через «Иркутские губернские ведомости»: «Долгом считаю известить господ обывателей города, что с 7 числа сего месяца, переехав в присвоенный должности дом, прошу всех лиц, имеющих личные дела и заявления, обращаться ко мне во всякое время дня и ночи; письменные же просьбы будут принимаемы мною ежедневно с 12 до 1 часа пополудни и с 6 до 7 часов вечера, не исключая табельных и воскресных дней» (номер от 10 января 1875 года). И его предшественник через ту же газету уверял, что считает своею обязанностью лично участвовать в исправлении улиц. И что приняты уже меры: в склады напротив девичьего института завезён отличный хрящ, и он будет отпускаться всем желающим по очень низкой цене — 4 коп. за бочку. Также в помощь жителям снаряжаются арестанты, со всеми необходимыми для работы инструментами.
Справочно
Кроме шашки и револьвера на поясе городового была кожаная сумка, застёгнутая на пряжку. По борту шинели или мундира висел свисток. В случае «беспорядков» выдавалась ещё и винтовка. У конных городовых фуражки были с подбородочными ремнями, а зимние шапки — с красным кантом вместо галуна и не из каракуля, а из мерлушки.
Офицеры конно-полицейской стражи носили шинели и кители, близкие по крою форме армейских офицеров, серо-синие брюки с красным кантом, фуражки с подбородочным ремнём, зимние шапки из чёрного каракуля с кокардой или чёрным султаном из конского волоса. Парадный мундир предполагал головной убор не с кокардой, а с султаном и белые замшевые перчатки.
Рядовой конной полиции вооружался драгунской шашкой и револьвером, висевшим справа на поясе в чёрной кобуре, рукояткой вперед. При необходимости выдавались укороченные винтовки.
Конная полиция пользовалась резиновыми нагайками с проволокой внутри. Своеобразным оружием служили и крупы лошадей, специально обученных.
Такая картина не может считаться приличной!
В редакции «Восточного обозрения» никогда не любили полицейских и с готовностью прохаживались на их счёт. Даже и шутливые тексты, если в них встречались «яснопуговичные», неизменно выворачивали наизнанку. Вспоминали городового, побившего одного обывателя — только лишь за то, что он позволил себе купаться, когда по мосту через Ушаковку проходили барышни.
— Вот уж не думал, что среди полицейских можно встретить такого ханжу! — удивлялся постоянный автор газеты, писавший много, бойко, но, к сожалению, на одну только тему — необходимости раскрепощения человеческого сознания. — Всё-таки служба в органах принуждения и подавления очень дурно влияет на самый ход мыслей, придаёт им карательное направление. Мне отчасти и жаль болвана-городового, усмотревшего некий злой умысел в обыкновенном купании обыкновенного человека в обыкновенной реке. А барышни, проходившие в этот час по мосту через Ушаковку? Они разве не оскорблены пошлейшим предположением, что будут смотреть на воду и искать там не вполне одетых мужчин? В искривлённом сознании городового мы не найдём реальной картины мира. Сыворотка свободы — вот в чём нуждается наша полиция!
«Ну, завтра-послезавтра притащит очередной талмуд!» — с тоской подумал ответственный секретарь. А автор отправился на квартиру пешком, чтобы хорошенько обдумать наклюнувшуюся статью. Проходя по Знаменскому мосту, стал невольным свидетелем купания в Ушаковке голых извозчиков вместе с их лошадьми. Картинка мелькнула и рассеялась, но вечером коротенький эпизод вдруг увиделся совсем в ином свете. И этот неожиданный строй мыслей требовал выхода. Язык научной статьи тут не подходил, но и рифма однозначно не шла.
— Что же, пусть будет белый стих, — согласился удивлённый редактор. — Эк вас разобрало-то! Не ожидал… Но получилось недурственно, признаю. В набор!
И на другое утро можно было уже прочесть:
Лошади, сбруя, телеги, коляски, долгуши, кареты
Моются в светлых струях Ушаковки.
Рядом дорога большая, дамба, мосты,
Пешеходы снуют беспрестанно.
Ходят и девушки юные в платьицах белых и жёлтых,
В летних весёлых костюмах, в шляпках московской работы.
Ходят и жёны степенные граждан иркутских,
Первогильдейских купцов.
Шествуют плавно почтенные жёны
Цеха Рабочей слободки,
Строгие лица монахинь изредка также мелькают.
А между тем кучера и извозчики моют своих лошадей,
Совершенно собственных не стесняясь «костюмов»!
Голые люди среди многолюдного города…
Голые люди в речонке, где курица в брод перейдёт…
Такая картина не может считаться приличной.
Реставрация иллюстраций: Александр Прейс
Иркутск ﹀