Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — заболевание, внесенное в международный классификатор болезней как психиатрический недуг. Впервые синдром, очень сходный с современным ПТСР, был описан еще в 1864 году у солдат во время Гражданской войны в Америке и назван «синдромом солдатского сердца». Впоследствии влияние стрессов военного времени на последующее психическое состояние комбатантов глубже всего было изучено на материале войны во Вьетнаме как «поствьетнамский синдром»… Тем не менее считается, что до сих пор отсутствует достаточно эффективное лечение этого тяжелого заболевания… Сегодня на переднем крае борьбы с «комбатантным синдромом» стоят молодые девушки — клинические психологи, работающие в госпиталях ветеранов войн. С одной из них, Марией Малишевской из Челябинского областного терапевтического госпиталя ветеранов войн, встретился наш корреспондент.
— Мария Владимировна, я обратил внимание, что ветеранов самых различных войн сейчас в госпитале по схеме сразу же направляют на обследование к психологу, психотерапевту и психиатру. Расскажите, с чем это связано? Вот что вы ищете в душе у фронтовиков?
— Ну мы не то чтобы ищем у них... Нет, этот шаблон наших действий для того, чтобы выяснить — ведь вполне возможно, что у них что-то с памятью, они пережили тяжелые психотравмирующие ситуации. У участников боевых действий реально развитие ПТСР, потому что каждый наш пациент прошел через ситуацию очень сложную, и всегда есть, скажем так, вопрос о том, всё ли у него в порядке на душе, потому что есть же психотравмирующие ситуации, которые приводят порой даже к острому психозу. Был человек нормальный, ушел на СВО, был там какое-то время, возвращается — а его не узнают и вдруг понимают, что у него наступило какое-то расстройство…
Патологическое горевание уже официально признается в психиатрии…
— Меня ежегодно кладут в наш госпиталь «на профилактику», и я общаюсь в том числе с вами, Мария Владимировна, и с вашей подругой, Аленой Владимировной, тоже клиническим психологом. И обратил внимание на вашу удивительную доброжелательность. Улыбка просто не сходит у вас с лица… Вы повоевавших мужчин просто очаровываете, похоже…
— Не только повоевавших, но еще и членов семей погибших и пропавших без вести… И там терапия горя у них тоже идет, когда их учат, как им жить теперь и работать со своей трагедией. Вот иногда просто с ними разговариваем, чтобы они снова и снова рассказывали про сына, про мужа — неважно про кого... Потому что для кого-то из них это главное — высказаться. И в терапии именно членов семей участников СВО, особенно погибших и пропавших без вести, очень важен момент, чтобы они рассказывали, хоть каждый день, хоть одно и то же… но для них это будет облегчением. Какие-то свои даже сны про погибших они нам рассказывают. Ты поддерживаешь это, киваешь головой, тоже пытаешься вспомнить какие-нибудь мистические случаи из этого же разряда. А для них это уже облегчение. Они понимают, что их внимательно выслушали и им поэтому стало легче. Им есть куда дальше жить, им есть куда двигаться, потому что в данном случае мы стараемся не использовать банальную и формальную карту мероприятий…
— Сколько же горя сегодня в стране... Сколько стариков, женщин и детей убиваются по своим родным и близким… Да и вернувшиеся с боевых действий парни тоже очень нелегко выходят из будней военных кошмаров…
— Мне запомнился случай, когда я пришла на диагностику молодого человека после СВО. Он недавно лег в наш госпиталь на реабилитацию, а я только-только поступила на работу в отделение… И я к нему пришла диагностику проводить, потому что некому было. Это был мой первый поход в палату… Меня просто попросили прийти, потому что он отказывался идти к нам. И когда я посмотрела палату… говорю ему: «Пойдемте в коридор, там кресло у них, просто посидим на диванчике…» Он отвечает упрямо: «Я не хочу диагностику». Я соглашаюсь: «Хорошо. А что вы хотите?» Он тихо так говорит: «Ну если вы меня просто выслушаете, для меня это будет лучше, чем вы будете мне всякие ваши вопросы задавать, они мне не помогут…» Я киваю головой: «Ну давайте». И он мне рассказывает: «Вот как вы думаете, сколько максимально я не спал ночей?» Я говорю: «Ну две». А он говорит: «Нет, пять суток». Не спал на СВО, после чего поступил в госпиталь. Я говорю: «Слушайте, ну двое суток — это же максимум…» Он отвечает, опустив глаза: «Нет, пять суток». Я говорю: «В смысле? То есть вам, может быть, препараты какие-то дают для бодрости? Я не знаю... Чем-то накачивают вас, наверное? И вы с такими вот глазами идете вперед». Тогда он мне объясняет: «Нет, это чисто адреналин, чисто кофе и осознание, что я отвечаю за свою команду, за своих ребят, за свой взвод. Мне все время нужно что-то отследить, чтобы что-то привезли, что-то увезли, кого-то увезли, кого-то привезли. И я за бойцов ведь отвечаю… Это все на адреналине, просто на адреналине... И я когда приезжаю домой, мне нужно просто хотя бы две недели покоя, и в этот раз тоже... Понимаете, случилось так, что мы попали в первую волну… и погибло из 25 человек… очень много… нас осталось буквально человек семь. Прямо вот в первый же заход».
Я не стала спрашивать, особо бередить его душу, но я поняла, что это были штурмовики... И что после этого он долго не мог уснуть, потому что, как только закрывал глаза, ему это всё снилось... Когда он попытался отказаться идти на штурм, потому что просто физически не может, ему сказали: «Э нет, ты пойдешь снова». «И тогда мне пришлось снова идти. И я потом понял, что я психологически не справляюсь… уже ни физически, ни психологически. И самое первое, что сделал, — это я сюда лег». И с болью спрашивает: «А что мне теперь, на Кузнецова, 2, отправляться? В закрытое отделение. С психозом…» И продолжает: «Мне все время кровь снится, как они погибают… как они идут… взрывы вот эти… крики, стоны... И я вижу отчетливо каждого, кто как погиб…»
А я порекомендовала ему зайти к нашему психиатру на прием… все-таки, говорю, надо пройти обследование... Чем это ему поможет, спросите вы? Ну хотя бы медикаментозно поддержит парня, может быть… чтобы снизить вот эти сны его, тревогу постоянную… Я понимаю, Владимир Васильевич, что это, наверное, временно, но хоть на какое-то время, хоть на время отпуска чтобы ему полегче было с семьей побыть…
Слушать, слышать, отражать то, что слышишь, помогать человеку выговариваться, называть состояние словами…
— Мария Владимировна, послушайте, а вот вы всё СВО да СВО, а про нас, про ветеранов Чеченской войны, Осетино-Ингушского конфликта, героев Афганистана, Сирии?.. Их же как-то, получается, немного. Совсем мало…
— Не знаю даже. Я сколько раз смотрела медицинские документы, в основном я встречала приписку: «Член семьи погибшего на БД». Это, получается, видимо, боевые действия... В основном встречаю именно членов семей. А вот таких вот — их как-то меньше, чем, допустим, участников СВО. Участников боевых действий в Чечне, Афганистане — их действительно меньше, а больше участников СВО и геронтологии…
— Не могу не спросить, Мария Владимировна, вот вы какое-то удовлетворение испытываете от своей работы? Считаете, что какую-то пользу приносите, или все-таки это так, пустышка это ваше ежедневное занятие в госпитале?
— Я считаю, что я приношу пользу и в том случае, когда мы просто вместо диагностики беседу проводим и человек от меня уходит довольный и радостный, что его наконец-то выслушали, поговорили с ним душевно, скажем так, в приподнятом настроении идет дальше лечиться. У нас в госпитале очень хорошие специалисты работают. И лечение проводят комплексное… А потом, в коридоре уже случайно когда встречаемся... Он: «Здравствуйте, Мария Владимировна». А я: «Ой, я вас так рада видеть…»