«Сын дворянина и внук купца, он (Владимир Платонович Сукачев — ред.) был принят в известных домах Петербурга и удостоен и императорского приема. Иркутская дума, случалось, упрекала своего голову за продолжительное отсутствие, не понимая, что именно в Петербурге решались главнейшие из городских вопросов. Вот и вокзал для Иркутска начал «строиться» там. Как именно — об этом голова не оставил воспоминаний — жанр их, видимо, показался широк для такого деликатного дела». Да пусть главные головы и вовсе в Иркутске не появляются, главное, чтоб город и весь регион процветали! «Иркутские истории», Валентина Рекунова.
Вам довольно и шоссейных дорог!
На 31 марта 1888 года в Русском техническом обществе был назначен доклад «О Великом сибирском пути в связи с правительственными изысканиями». Публики собралось много (как и всегда), а вот лектор выглядел необычно смущённым. Оглядев первые ряды мастодонтов, осторожно предупредил:
— В инженерных изысканиях я не участвовал и в Сибири вообще никогда не бывал. Уполномочен лишь ознакомить с выжимкой из бумаг министерства путей сообщения о его прошлогодних экспедициях.
Одна из них работала на линии Томск—Иркутск, другая — в Забайкалье, между Посольском и Сретенском, а третья — в Приамурье, между Владивостоком и портом Буссе. Да, Петербург рассчитывал класть рельсы «точечно», с перспективой когда-нибудь соединить. Исследованные прошлым летом участки были первой намёткой и, возможно, далеки от маршрутов, которые в действительности проложат. В прениях господин Меженинов, исследовавший участок Томск—Иркутск, предлагал обойти оба города, а напрямую шагнуть от Уфы в Красноярск и оттуда, через верховья Лены, Витима, Олёкмы — в Албазин. То есть для Меженинова и стоящих за ним важно было кратчайшим путём соединить Урал с Приамурьем и к тому же поспособствовать золотопромышленникам.
— Ваш проект включает и совсем не обжитые территории, а между тем давно существующие города оказываются в стороне от железной дороги. Справедливо ли это? — подошёл в перерыве иркутский городской голова Владимир Платонович Сукачёв.
— А вы как хотели? — пожал плечами инженер. — Взгляните на проект вице-адмирала Копытова; там прямо указывается: цель железной дороги — расширение торговли России с Азией, для самой же Сибири довольно шоссейных дорог и водных путей. В отличие от меня Копытов в Сибири никогда не бывал, и никто ему не выставлял такого условия. Поймите вы, что в министерствах мыслят масштабно, а интересы городов должно представлять исключительно местное самоуправление!
«Он ровно так говорит, как иркутский гласный Стрихарский, циничный, но очень умный и образованный чин, — невольно отметил про себя Сукачёв. — Любимая мысль Стрихарского: губернаторы ставятся, дабы блюсти государственный интерес, а города — на нас, местных думцах. Как похлопочем о железной дороге, так её и получим (или же не получим). Начальник края Игнатьев будет нам, конечно, способствовать, но преследуя именно государственный интерес. Ровно так же и предшественник Алексея Павловича, генерал-губернатор Анучин в своих ходатайствах о железной дороге упирал на быструю переброску войск в случае войны на востоке».
Прения по докладу 31 марта продолжались почти до полуночи, демонстрируя полное незнание Сибири. Уверялось, к примеру, что для прокладки путей придётся завозить огромные массы рабочих, потому что сибиряки слабосильны и решительно не способны справиться с земляными работами. Несколько учёных умов высказались за прямую дорогу на прииски, дабы «вывозить наконец золото эшелонами»; когда же Владимир Платонович деликатно заметил, что хватит и двух-трёх вагонов в год, спикер усмехнулся и произнёс с неподражаемой интонацией:
— А вы у нас, собственно, кто? По учёной части или же вольный слушатель?
Сукачёв возвращался в Иркутск разочарованный. Но из майской прессы узнал, что на следующем заседании общества был обстоятельный и глубокий доклад профессора Петри «Народонаселение Сибири и великая восточная железная дорога». Владимир Платонович перечёл его несколько раз, выписал несколько очень удачных формулировок — сознавая при этом, что, увы, не Петри решать, как пройдёт дорога. Совсем другие господа укажут место на карте и без стеснения изогнут тонкую железную нить, когда посчитают необходимым. До этих неприятных, но всесильных господ и надобно достучаться.
Нужные двери были отысканы. Удалось и толково похлопотать, и тонко выразить благодарность. Заглавную партию исполнил он, Владимир Платонович Сукачев. Сын дворянина и внук купца, он был принят в известных домах Петербурга и удостоен и императорского приема. Иркутская дума, случалось, упрекала своего голову за продолжительное отсутствие, не понимая, что именно в Петербурге решались главнейшие из городских вопросов. Вот и вокзал для Иркутска начал «строиться» там. Как именно — об этом голова не оставил воспоминаний — жанр их, видимо, показался широк для такого деликатного дела.
Последний манёвр
Летом 1894-го измеряли глубину Ангары напротив Знаменского монастыря и в устье Ушаковки. Работа инженеров совпала с прибытием в Иркутск пяти тысяч рабочих — как все говорили, для строительства железнодорожной станции. Ходили слухи, что в помощь им привезут большую партию каторжных. Власти успокаивали, конечно, но в день закладки вокзала разыгралась трагедия: двое рабочих набросились на городового, он сделал предупредительный выстрел и, отступая, упал в творильную яму с известью. Пробовал выбраться, но его забросали камнями и забили стягами.
Простой вопрос, где же именно быть вокзалу, перессорил обывателей. Одни божились, что линия пройдет по Амурской улице, а сам вокзал построят на Петрушиной горе. Другие уверяли, что он будет в Знаменском или в Ремесленной слободе. А на заседаниях думы заезжие инженеры Н. П. Меженинов, В. Д. Лота и М. Ф. Третьяков доказывали: лучшее место для станции — площадка на левой стороне Иркута; а понтонный железнодорожный мост надо ставить в районе Московских ворот, откуда и проложить рельсы в Лиственничное. Гласные возражали, резонно ссылаясь на разливы Иркута и продавливали устройство вокзала как можно ближе к центру города.
Но, конечно, всё решалось в Петербурге — там-то и хлопотали городские отцы. Время от времени из столицы наезжали комиссии, и возглавляли их всё более важные персоны. В июле 1895-го прибыл товарищ министра путей сообщения господин Петров. На обеде в его честь гость заметил, что ходатайство города «будет принято во внимание», но заметил не так чтобы твёрдо.
В августе 1895-го начальник Средне-Сибирской железной дороги Меженинов отбил из столицы телеграмму, что с местом для вокзала в министерстве путей сообщения окончательно определились, и это будет не сам Иркутск, а площадка в двух-трёх верстах от города, у Иннокентьевского скита. «То, да не то», как выразился исполняющий должность городского головы Пётр Яковлевич Гаряев. Пресса тут же подбросила в затухавший огонь сухих щепок, и в Иркутске всё снова пришло в волнение. Но 2 сентября вдруг сверкнула надежда, и в тот же день городская дума собралась на чрезвычайное заседание. В повестке значился один пункт: встреча министра путей сообщения князя Хилкова. Единогласно постановлено ассигновать на расходы три тысячи рублей.
Встречали гостя у Вознесенского монастыря хлебом-солью на серебряном блюде с надписью «Иркутское городское общество его сиятельству Михаилу Ивановичу князю Хилкову». Поселили в доме генерал-губернатора и в перерывах между занятиями (министр был в командировке) показывали Сиропитательный дом Елизаветы Медведниковой, Базановский воспитательный дом, девичий институт, техническое училище и многое прочее, созданное общественными усилиями, без опоры на государство. Кульминацией призван был стать обед в честь высокого гостя. В зале Общественного собрания, празднично декорированном, накрыли столы на сто персон. В бесчисленных тостах неизменно звучала главная мысль: князь Хилков — первый министр, посетивший Сибирь, и с ним связывают большие надежды.
На другое утро члены управы посетили его сиятельство с выражением благодарности за участие в этом обеде, и услышали то, за чем, собственно, и пришли:
— Такой культурный город не должен остаться без вокзала. Приложу все старания.
Миновало полгода — и наконец-то определились: большой вокзал строить в Глазково, а малый, с товарной станцией и паровозными мастерскими — близ скита Вознесенского монастыря.
13 мелких домовладельцев в Глазково, чьи усадьбы стояли на месте, выбранном под вокзал, заломили непомерные цены за перенос и продажу усадеб, но оценочная комиссия урезала их аппетиты. 27 июля 1898 года к скиту прибыл первый поезд. «До Иркутска долетают свистки паровоза!» — торжествовала пресса, а к 4 августа рельсы дотянулись и до Иркутска. «В 6 1/2 вечера», — счёл нужным уточнить летописец. Пуска первого поезда, со всеми положенными торжествами ждали дней через десять-двенадцать, но с начала августа находились отчаянные, ездившие от Скита до Иркутска на платформах, гружёных рельсами. Это было опасно, конечно же, в том числе из-за искр паровоза, но дерзких пассажиров не останавливали, и даже пресса писала о них спокойно, просто констатируя факт.
Чудовище вздрагивает и двигается вперёд
Обратно из Москвы Сергей Богданович собирался лишь в середине августа 1898-го, но идея вернуться в Иркутск к приходу первого поезда, проброшенная приятелем, неожиданно захватила его. В одночасье были собраны чемоданы, и Московский тракт пустил его по своим колеям живо как никогда.
Третьего августа, в шесть пополудни показался Вознесенский монастырь. Ямщик повеселел:
— Ноги бы поразмять: вона как затекли…
Сергей Богданович переглянулся с попутчиком и рассмеялся:
— А нам и тем паче надобно оглядеться!
Среди лесистой, ещё не обстроенной местности тянулась узенькая железнодорожная насыпь. Солнце бежало по новеньким шпалам, а в некотором отдалении красовалась и станция с ещё невысохшей краской, ещё не оконченные строения и разноцветные вагоны, поставленные достаточно беспорядочно. В клубах чёрного дыма показался локомотив, остановился, выпустил облако пара и, шумно пыхтя, направился обратно.
— Маневрирует, — солидно заметил попутчик Сергея Богдановича.
— Лодыря гоняет, — зевнул ямщик.
Стоящая на узкой платформочке группа (два казачьих офицера, несколько барышень, купеческая семья, откормленная и многочисленная, а в центре — инженер-путеец) заулыбалась, и Сергей Богданович с надеждой спросил, обращаясь словно бы ко всем сразу:
— До Иркутска ещё не дотянули рельсы?
— Не сегодня, так завтра непременно! — с торжественной ноткой в голосе ответил железнодорожник.
Между тем паровоз, зацепив три вагона, встаёт рядом с публикой. Огромное чёрное тело придаёт ему вид чудовища, бесстрастного и неумолимого. Кочегар открывает топку, и в этот миг раздаётся оглушительный и резкий свисток.
— Готово? — кричит машинист и высовывает курчавую голову с потным красным лицом.
Не дожидаясь ответа, дёргает что-то невидимою рукой — и чудовище приходит в движение: из широкой раскалённой груди вырывается вздох, шумный и порывистый, потом другой, третий…
Чудовище вздрагивает и под лязганье рельс двигается вперёд. С шумом вылетает густое облако пара, хриплое гудение переходит в ровный свист — и широкие, свободные звуки несутся навстречу горам, уже окутанным вечерней голубоватой дымкой.
Проходит несколько минут, и паровоз неожиданно замолкает; последний, шипящий звук перекатывается за соседнюю гору и замирает. Надвигаются сумерки, и платформа пустеет. В огромном старомодном экипаже возвращается в город купеческое семейство; извозчик увозит барышень, сопровождаемых верховыми офицерами, да и рабочие разбредаются. Только инженер не спешит в станционное здание и, прощаясь с Сергеем Богдановичем, напутствует:
— Если билет на встречу поезда не достанете, не огорчайтесь. Он в Иркутск красавцем придёт, весь в хвое и во флагах, а это ему не к лицу. Локомотив — звучит гордо и мужественно! Все механизмы суровы, и в этом их суть — вы ведь сегодня это почувствовали?
— Да, я это почувствовал. И я понял, почему так спешил.
Все ближайшие холмы и острова были заняты зрителями
К 16 августа иркутский вокзал был красиво задрапирован, украшен зеленью, гербами и флагами, через полотно железной дороги перекинута арка, играл военный оркестр, палили пушки, публика кричала восторженное «Ура!» И только исполняющий должность полицмейстера Янчис с тревогой поглядывал по сторонам. С раннего утра сюда, в Глазковское предместье, стал стекаться народ, и полиция опасалась, как бы не было давки. К вокзалу пропускали исключительно по билетам, а не имеющим их предлагали подняться на холм вдоль железнодорожного полотна. Часть зрителей расположилась на пароходе, пришвартованном напротив вокзала, а в некотором отдалении от него покачивались на ангарской воде лодки, так же полные публики. Не пустовал и ближайший островок, с которого отлично просматривался приближавшийся поезд. Он двигался медленно и щедро окроплялся святою водой.
Вечером город был богато иллюминирован, на острове напротив вокзала устроен фейерверк. Назавтра городским общественным управлением давался обед, и тосты перемежались благодарностями Провидению за то, что дорога не обошла Иркутск.
Исполняющий должность полицмейстера отсидел приличествующие полчаса и тихонько вышел. В управлении его ждал начальник сыскного отдела: надо было уточнить детали ночной облавы.
— Крепко задумались. Но не в первый же раз пойдёте!
— Я о другом: очень много работы подбросят нам эти железные кони. Вчера на вокзале один многоопытный господин предрекал мне, что знакомая всем нам Сибирь исчезнет навсегда, и это произойдёт очень быстро. Лишь только пройдут первые поезда, поселенцы и ссыльные, люди лёгкой наживы, тёмные плуты и аферисты обретут себя внове и подомнут всю промышленность и всю торговлю.
— Так у нас и теперь много неурядиц и беспорядка.
— Но сторонние наблюдали отмечали: наши корни здоровы и крепки.
— Именно: дадут новую поросль, хоть не сразу, конечно. А у новой дороги плюсов много, в том числе и для нас, но мы это почувствуем несколько позже. Думцы всё-таки молодцы: подтянули дорогу к городу.
— Но самый большой молодец городской голова!
— Да кто бы спорил!
Окончание следует.
Реставрация иллюстраций: Александр Прейс