Окончание, начало здесь
В конце прошлого года Верховный суд РФ осудил позицию нижестоящих инстанций, которые допустили «существенные нарушения» и отвергли доводы Полины Лурье в судебном споре с Ларисой Долиной без правовой оценки. Затем стало известно, что по поручению председателя Верховного суда сразу три коллегии ВС РФ должны были подготовить обзор судебной практики по делам, где оспариваются сделки с недвижимостью. Именно такое поручение было дано по итогам рассмотрения спора между Долиной и Лурье. Зачем Верховный суд хочет обобщить практику пересмотра сделок с жильем и возможно ли, что в результате и другие подобные дела будут отправлены на новое рассмотрение?
Каждый имеет право сойти с ума…
— Вот эту всю трясину как бы серьезно разворошило это нашумевшее дело прошлогоднее, Владимир Васильевич, — всем очень хорошо известное московское дело нашей знаменитой певицы. И ведь оно показало вообще всю глубину этой проблемы и принципиальную несостоятельность подхода, самого методологического подхода к принятию судебных решений… Ну абсолютно же абсурдные решения...
— Александр Юрьевич, поясните, на основании чего принимались все эти решения и при чем здесь методология? Потому что вам-то понятно, а нам-то нет.
— Да решение, скорее всего, одно...
— Ну да, три решения в одну сторону, а четвертое все же в противоположную сторону...
— Скорее всего, эти судебные решения принимались как раз на том самом загадочном шестом или седьмом чувстве, о котором вы недавно упомянули, — глубоко внутреннего убеждения. Или когда-то в свое время оно еще называлось революционным правосознанием. Оттуда же агносеологические корни растут, на самом деле, этого внутреннего убеждения. То есть более нелепого и абсурдного решения, которое состоялось на уровне всех судебных инстанций по делу Ларисы Долиной, просто представить себе невозможно…
— Так, а почему пересмотрели-то, если всех всё до этого устраивало, на всех уровнях?
— Нет, пересмотрели-то ведь на самом деле только на уровне решения Верховного суда, у которого сейчас совершенно очевидно появились вообще проблески разума. Но оно было настолько нелепое, конечно… Тут определенную роль сыграло, я думаю, и то, что в информационном поле это было озвучено так широко. Но ведь каждое из этих дел просто не может получить такой огласки — широкой… А этих дел на самом деле огромное количество. И дел, подобных вот этому, Ларисы Долиной, в том же Челябинске десятки ежегодно...
— Десятки каких… подобных дел?
— Вот такого рода. С принятием странных судебных решений на основании заключения экспертов о признании дееспособным или недееспособным. Огромное количество…
— Так все-таки подобная огласка и публичность… мне кажется, в последнее время с этим у нас похуже стало... Я имею в виду, что я всегда полагал, что население имеет право на получение достаточного объема информации. Право на получение информации — это же основа всех основ…
— Этому посвящено сразу несколько статей даже в Конституции. Но давайте все-таки реально смотреть на вещи. В воюющей стране некие ограничения допустимы и уместны. Потому что ни для кого не секрет, что патриотическое настроение общества является очень важной составной частью вообще ведения любой войны. И любые посягательства на этот патриотизм, они, конечно, должны и обязаны пресекаться жестче, чем в мирное время. И тут я не вижу ничего предосудительного в этом отношении. Ну перегибы тоже встречаются, естественно…
Сколько экспертов, столько и мнений
— Мы же вроде не про патриотизм говорили, а про дееспособность. Или же вы намекаете, что эти понятия как-то связаны?
— Нет (смеется), это я уже перешел к другой теме. Вы же инициировали вопрос о том, что сейчас, скажем так, цензура стала жестче. Да, действительно, она стала жестче. И для того есть объективные основания, против которых трудно возражать. Эксперты здесь тоже играют свою существенную роль. Вот появившаяся буквально несколько лет тому назад так называемая политологическая экспертиза, она сейчас будируется очень активно тем же Минюстом.
— А что такое вообще политологическая экспертиза? Я не совсем это понимаю. Вот в чековом фонде «Атлант» был один руководитель, он окончил танковое училище, по-моему, был замполитом, членом КПСС, а потом в духе времени переименовал сам себя в политологи. И никто не удивился…
— Нет, ну самосильно объявлять себя политологом любому диванному эксперту сегодня никто не препятствует. Сейчас время такое. Я-то говорю о том, что сейчас в реестре экспертных специальностей появилась вот это новое понятие — утвержденная политологическая экспертиза. Некоторые ее называют еще деструктологической, от слова «деструкция». Вот у нее очень широкое поле деятельности, между прочим…
— Ну и на какие вопросы они отвечают, эти политологи-эксперты?
— В первую очередь касающиеся того, что есть ли в составе какого-то высказывания, которое публично озвучено, где-то там широко растиражировано, признаки экстремизма. Признаки экстремизма — это, вообще, на самом деле очень непростая вещь. То есть наделено ли это высказывание признаками экстремизма, или просто это пустая болтовня, которая не имеет своей целью, например, призыв к какому-то политическому противостоянию, мотивировать слушателей к присоединению к какому-то небольшому сообществу, то есть расширению числа адептов, и так далее. Или это пустая болтовня на уровне кухонных разговоров, которая на самом деле никакой опасности для общества не представляет.
— Вы это к тому, что «резиновая» норма может быть произвольно использована? Она может быть либо растянута, либо ограничена, и вполне возможно ее расширительное толкование из-за ее неопределенности…
— Вот в этом очень большая опасность нынешней политологической экспертизы — что ее содержательную часть каждый трактует по-своему. Причем нередко в зависимости от полученной установки, что надо ее именно таким вот образом трактовать.
— Да, помню, как один общественный деятель выступил: у нас, мол, в центре города есть ресторан украинской кухни «Журавлина»… И он сказал, что это неправильно, не должно быть украинской кухни в Челябинске...
— Вообще, к таким вещам, Владимир Васильевич, надо с иронией относиться, даже не столько со злобой или каким-то политическим противостоянием, сколько с иронией… потому что на кулинарные аспекты переносить вот эти вещи — ну это выглядит действительно смехотворно.
Эксперт — это тот, кого некому уличить в невежестве
— Скажите, а политологическая экспертиза, она чем могла бы заниматься в данном случае? Определять, борщ — это украинское блюдо, украинская кухня или, там, мадагаскарская, допустим? Если украинская, то ее надо запретить? А если мадагаскарская, то вспомним, что они были французской колонией и французов поддерживали…
— Ну вот я о том же и говорю: для того чтобы правильно определиться, эксперт этот, помимо формальной принадлежности к категории эксперта-политолога, должен обладать очень широкими познаниями и грамотной экстраполяцией всего этого в правовое поле и соответствующим уровнем вообще интеллекта и опыта…
— Вы вообще к чему начали этот разговор? Длинный какой-то, мутный, непонятный. Про то, что все у нас в нашей замечательной стране плохо? Все-таки какие-то выводы, итоги вы могли бы сделать? О чем, собственно, сегодняшний разговор?
— Нет, резюме-то вы делаете неправильно. Я совершенно не подразумевал, что у нас все плохо.
— Все хорошо?
— Нет и этого тоже. Ну это было бы преувеличение, что все хорошо. Я просто хотел обозначить, так сказать, дорожную карту, что проблемы эти есть.
— Какие проблемы?
— Вот о которых я рассказал. Экспертные. В экспертном сообществе есть проблемы. И их надо решать, эти проблемы. Их нельзя замалчивать. Потому что они в целом, особенно когда их много, негативно влияют на общественное сознание. Так что игнорировать это нельзя. С политической точки зрения все это нельзя игнорировать. И надо бороться с этим недостатком не менее энергично, чем сейчас это принято в рамках судебной системы или в том же Минобороны.
— Ну о накопившихся в Министерстве обороны проблемах надо разговаривать отдельно…