Встреча главы миграционной службы Андрея Кикотя с президентом Владимиром Путиным в очередной раз подтвердила: тема миграции остается в числе абсолютных приоритетов государственной повестки. И цифры, прозвучавшие в ходе доклада, заставляют задуматься о том, насколько глубока проблема, с которой страна столкнулась после десятилетий либерального подхода к приезжим.
По словам Кикотя, в России сегодня находится от 6 до 6,5 миллиона иностранных граждан. Из них около 3 миллионов — трудовые мигранты, а вот еще 1,7 миллиона — это члены их семей: жены, дети, бабушки и дедушки. Именно эта последняя цифра должна стать предметом особого внимания, потому что за ней скрывается колоссальная нагрузка на российскую социальную систему.
Давайте называть вещи своими именами. 1,7 миллиона человек, которые не работают, не платят налоги, но активно пользуются социальной инфраструктурой страны — это не просто статистическая погрешность. Это реальные расходы на школы, поликлиники, пособия и социальные услуги, которые ложатся на плечи российских налогоплательщиков.
Отчасти проблему удалось скорректировать благодаря введению экзамена на знание русского языка для детей мигрантов при зачислении в школы. Эта мера позволила отсечь значительную часть ребят, которые не владели русским вообще, и они вместе с семьями покинули страну. Но сам факт того, что 1,7 миллиона иждивенцев по-прежнему находятся в России, говорит о системной проблеме, которую точечными мерами не решить.
Особого внимания заслуживает феномен, который в России получил распространение под названием «родовой туризм». Дело в том, что по действующему законодательству роддом не имеет права отказать мигрантке в приеме, даже если она находится в стране нелегально. Более того, весь дородовой и послеродовой комплекс услуг оказывается абсолютно бесплатно — за счет российских налогоплательщиков.
Масштабы этого явления впечатляют. В некоторых роддомах коренных россиянок среди рожениц меньше, чем приезжих. И это не просто демографическая статистика — это реальная нагрузка на систему здравоохранения, которая и без того работает на пределе возможностей.
Но цифры — это лишь верхушка айсберга. Гораздо более болезненной оказывается бытовая сторона вопроса. Персонал российских роддомов все чаще жалуется на поведение рожениц-мигранток. Женщины готовят еду прямо на больничных кроватях, целыми днями не выпускают из рук телефоны, ведя видеоразговоры с родственниками, и, что самое неприятное, позволяют себе хамское отношение как к другим роженицам, так и к медицинскому персоналу.
Это не просто вопрос культурных различий. Это вопрос элементарного уважения к учреждению, которое оказывает бесплатную медицинскую помощь, и к людям, которые эту помощь предоставляют. И пока система не начнет требовать от приезжих соблюдения базовых правил поведения, ситуация будет только усугубляться.
Изменения в миграционной политике, о которых доложил Кикоть, действительно дают первые результаты. Количество нарушителей в реестрах растет, выдворения идут активнее, экзамены по русскому языку работают как фильтр. Но этого недостаточно, пока сохраняется возможность ввозить в страну целые семьи, которые превращают Россию в социальный хаб.
Логика должна быть предельно простой: если человек приезжает работать — он работает и возвращается домой. Если он хочет привести семью — он должен делать это через полноценную процедуру иммиграции, с получением гражданства, с интеграцией, с принятием российских ценностей и законов. А не через схему, при которой трудовой мигрант получает право на ввоз жены, детей и родителей, которые автоматически становятся потребителями российских социальных благ.
Запрет на ввоз членов семей трудовых мигрантов — это не жестокость и не ксенофобия. Это вопрос элементарной экономической и социальной справедливости. Россия заинтересована в рабочих руках, а не в импорте социальных проблем.
И чем быстрее это поймут на законодательном уровне, тем здоровее будет общество и тем меньше ресурсов будет уходить на обслуживание чужих семейных интересов в ущерб собственным гражданам.
